Начало \ Чтения 2005 \ Программа 2-го дня, 3-я секция \ доклад Н. В. Налегач

О собрании

Обновление: 10.03.2015

Н. В. Налегач
Поэтика листов-листьев в лирике И. Анненского

персональная страница автора

Налегач Наталья Валерьевна,
кандидат филологических наук, доцент Кемеровского государственного университета (Кемерово).

Доклад опубликован в издании: Иннокентий Федорович Анненский. Материалы и исследования. 1855 - 1909. Материалы научно-литературных чтений. М.: Литературный институт им. А. М. Горького, 2009. С. 98-109.

Об образе листьев-листов см. также:
Семенова О. Н. О поэзии Иннокентия Анненского (семантическая композиция лирического цикла).
Шелогурова Г. Н.
Эллинская трагедия русского поэта
, прим. 30.

Образы листов, листвы, листка являются сквозными в поэзии И. Анненского, они даже входят в название наиболее распространенной микроциклической формы в его лирике - трилистник, соответственно, и в название первого раздела книги "Кипарисовый ларец" "Трилистники", а также вынесены в заглавие третьего раздела той же книги "Разметанные листы". Причем в их употреблении наблюдается интересное явление смыслового взаимодействия созвучных слов, что соответствует доминирующим особенностям поэтической речи начала ХХ в., отмеченным Н. А. Кожевниковой: "В поэзии начала века развиваются два ряда приемов словоупотребления - одни из них рисуют мир как цепь соответствий, другие - как единство противоречивых начал. Это, с одной стороны, нагнетение синонимов, с другой - контраст и оксюморон"1. При этом в целях выявления соответствий синонимическое звучание могут приобрести омонимы. Так, в стихотворениях И. Анненского неоднократно обыгрывается созвучие листов, с записанными на них стихами, с растительными листьями. В результате рождается символический мотив, подчеркивающий единство природных явлений с явлениями мира искусства. По мнению А. Ханзен-Леве, "пересечение омонимов: "листья" дерева (природа) = "листы" бумаги (культура) = тексты (искусство) - в поэтологической метафорике С II играет одну из центральных ролей, поскольку таким образом в омонимическом выражении объединяются природа, культура и поэзия"2. С другой стороны, реализация этого мотива соответствует одному из основополагающих свойств лирики Анненского, отмеченных еще в работе Л. Я. Гинзбург: "Сцепление человека с природой и, шире, с окружающим миром - это исходная мысль всей поэтической системы Анненского, определяющая ее психологический символизм и ее предметную конкретность, определяющая в этой системе самое строение поэтического образа"3. Вышеперечисленные особенности проявления образности листов-листьев заставляют обратить на них более пристальное внимание как на важный в смысловом отношении элемент поэтического мира И. Анненского.

Смысловое взаимодействие листвы и листов со стихами появляется уже в книге "Тихие песни" в стихотворении "Листы", где единство двух разных слов осуществляется за счет легкого смещения грамматических форм. Так, заявленный в первой строфе образ осеннего листопада, во второй подкрепляется мотивом круженья листьев, но вместо формы мн. ч. "листья" приведена другая - "листы", характерная для слова "лист" в значении бумага. Следует, однако, отметить, что данное словоупотребление может также базироваться на устаревшей к началу ХХ в. форме употребления "листы" как "листья", зафиксированной в русской поэзии XVIII и начала XIX столетий, например: "Октябрь уж наступил - уж роща отряхает / Последние листы с нагих своих ветвей..."4.

Тем не менее в начале ХХ в. это смещение грамматических форм уже приобрело смыслообразующий эффект, в результате которого за образом природного листопада проявился другой - образ падающих кружащихся листов бумаги. Напрашивается сравнение с тем, как И. Анненский читал свои стихи, зафиксированное в устном рассказе М. А. Волошина, записанном Л. В. Горнунгом и Д. С. Усовым в 1924 г.: "Выслушав нашу просьбу - прочесть стихи, Иннокентий Федорович прежде всего обратился к Валентину Иннокентьевичу и велел ему принести кипарисовый ларец. "Кипарисовый ларец", как теперь все знают, действительно существует - это шкатулка, в которой Анненский хранил свои рукописи. Иннокентий Федорович достал большие листы бумаги, на которых были написаны его стихи. Затем он торжественно, очень чопорно поднялся с места (стихи он всегда читал стоя) <...> Окончив стихотворение, Иннокентий Федорович всякий раз выпускал листы из рук на воздух (не ронял, а именно выпускал), и они падали на пол у его ног, образуя целую кучу"5. Это соотношение опадающих по осени с деревьев листьев и роняемых после прочтения листов со стихами усиливает родственный пушкинскому мотив осени как времени поэтического вдохновения, реализующийся в различных стихотворениях И. Анненского. Таким образом, нежеланье листьев коснуться земли ("Кружатся нежные листы / И не хотят коснуться праха... "6 [с. 58]) порождает их круженье, замедляющее встречу со Смертью, и оборачивается желаньем жить, мечтой о бессмертьи в духе античной поговорки "Ars longa, vita brevis", или же пушкинского: "Нет, весь я не умру - душа в заветной лире / Мой прах переживет и тленья убежит"7.

Едва заметная метаморфоза опадающих с деревьев листьев в листы со стихами осуществляется с помощью лирического "Я", наблюдающего картину листопада и сочувствующего нежеланию листьев коснуться праха. Именно в его сознании "зигзаги листопада" обретают смысл желанья жить и страха смерти, или, учитывая рифму, страха праха. Именно лирический субъект надеется, что этот страх - лишь обман бытия, лишь иллюзия обреченности праху, над которым звучит веленье Творца о бесконечности "Я": "Иль над обманом бытия / Творца веленье не звучало, / И нет конца и нет начала / Тебе, тоскующее я?" [с. 58]. Тем не менее, цепочка превращений не завершена и финальный зигзагообразный знак вопроса, повторяя путь падающего листа и смятенного, хотя и надеющегося на бессмертие, сознания, все же вновь возвращает листку его беззащитно-природное звучание. Отсюда, перед нами не столько классический вариант запечатленного искусством мгновения бытия как способ его обессмертить, но и одновременно проблематичность этой возможности, вырастающая из наделения произведения искусства свойствами, присущими живым, органическим явлениям.

Наконец, и те и другие выступают своеобразными двойниками лирического "Я". При этом в образе листопада, древесных листьев акцентирован мотив страха смерти, а в образе листов - желанья жить. В свете возможного мотива двойничества обращает на себя внимание предыдущее стихотворение "На пороге (Тринадцать строк)", где содержится символ "древожизненных листов", соотнесенных с лирическим субъектом стихотворения в ситуации встречи с Незримой (один из эпитетов Персефоны в древнегреческой традиции8): "Ушла, - и холодом пахнуло / По древожизненным листам" [с. 58].

То же словоупотребление листы вместо листьев встречается чуть позже в стихотворении "Электрический свет в аллее": "И слезы осени дрожат / В ее листах раззолоченных" [с. 61]. В основе лирического сюжета - отождествление лирическим "Я" себя с вырванной из ночи электрическим светом веткой клена. Драматизм сходства обусловлен мучительным состоянием бессонницы, которая обрушивает на лирическое "Я" какие-то мучительные воспоминания, выхватывая, подобно лучу света из прошлого некое событие, не дающее ему покоя. Черновой вариант стихотворения конкретизирует испытываемую лирическим субъектом муку: "Обрывки дум, обрывки туч / И вы, из сумрака разлуки / Ко мне протянутые руки" [с. 544]. Ветка клена случайным образом напоминает лирическому "Я" ситуацию разлуки с возлюбленной, протянутые к нему ее руки, и мука рождается из невозможности встречи или хотя бы забвения. Таким образом, грамматическая метаморфоза слова "листы" вновь подхвачена в лирическом сюжете ситуацией превращения в сознании лирического "Я" реалии природного мира в феномен из сферы человеческого духа. И вновь хрупкость природного бытия, листка, ветки окрашивает этими смысловыми тонами то, что искони почиталось принадлежащим вечности - любовь.

В сонете "Ненужные строфы" грамматически намеченный в предыдущих стихотворениях мотив метаморфозы становится основой метафорического соотнесения листов, с записанными на них стихами, с осенней листвой: "Как чахлая листва, пестрима увяданьем / И безнадежностью небес позлащена, / Они полны еще неясным ожиданьем, / Но погребальная свеча уж зажжена" [с. 63]. Анализируя это стихотворение, В. Е. Гитин указывает, что И. Анненский прибегает в приведенной здесь второй строфе к одному из излюбленных своих приемов - к принципу "ассоциации слова и вещи". Более того, развивая мысль о поэтике вариантов, исследователь обнаруживает обращение поэта к автоцитации, усиливающей звучание той или иной темы, которая в самом стихотворении может быть подана лишь намеком, но, развиваясь посредством контекстуальных ассоциаций, обретает достаточно строгую оформленность. "Слово-ключ к этой ассоциации - "листва", намекающая на двойное значение "листья" и "листы". Предметные картины, ассоциируемые со стихами, представляют собой автоцитаты из поэзии самого Анненского и вводятся в текст как вещи-темы. "Как чахлая листва пестрима увяданьем" - это аллюзия из "Сентября": "Раззолоченные, но чахлые сады С соблазном пурпура на медленных недугах..." (с дальнейшими отсылками к Пушкину и Тютчеву); "И безнадежностью небес позлащена" является близким повторением одного из образов в стихотворении Анненского "Май": "Что безвозвратно синева, Его златившая, поблекла". Обе строки объединены одной темой - последнее мгновение перед смертью; в первой строке это конец года (осень), во второй - конец дня (закат, вечер). В обоих стихотворениях, процитированных в качестве источника, к которому отсылают строки сонета, эта тема дана как красота умирания"9. Соглашаясь с глубокими и интересными наблюдениями В. Е. Гитина относительно развития символа листвы как листов со стихами, гибель которых в каминном огне усиливает звучание мотива красоты умирания, добавим лишь, что этот символ в "Ненужных строфах" содержит и другую грань, возвращающую его к изначальной семантике слова "листва". В таком случае обреченность листов со стихами огню, гибели обусловлена здесь не только их ненужностью ("Ненужные строфы"), порожденной их слабостью и несовершенством по сравнению с поэзией другого поэта (А. С. Пушкина), или их предназначенностью в жертву Аполлону. Сама их слабость и несовершенство являются следствием их органического происхождения, их сродства с природным бытием, в котором все рожденное обречено умиранию. Мотив родства листов со стихами с растительной листвой обусловлен здесь мотивом рождения стихов, который и делает их явлением не столько из сферы вечности и духа, сколько принадлежащим миру земного существования: "Нет, не жемчужины, рожденные страданьем, / Из жерла черного метала глубина: / Тем до рожденья их отверженным созданьям / Мне одному, увы! Известна лишь цена..." [с. 63]. Таким образом, мотив постоянных метаморфоз листов-листьев выступает в мире Анненского способом снятия оппозиции вечное - тленное, земное - небесное и т. п., как бы втягивая явления из сферы духа в реальность человеческого существования.

В микроцикле "Лилии", в первом его стихотворении "Второй мучительный сонет", листами названы и лепестки цветка: "Лишь девы нежные персты / Сумели вырезать когда-то / Лилеи нежные листы" [с. 74], который прочно ассоциируется в поэзии Анненского с темой творчества и вдохновения. Так, во втором стихотворении "Зимние лилии" эти цветы уподоблены фиалам-кубкам, из которых лирический герой, подобно мифическому поэту, пьет чудесный напиток вдохновения (можно вспомнить античные мифы о необходимости поэту испить из источника Ипокрены, или из Кастальского ключа): "Серебристые фиалы / Опрокинув в воздух сонный, / Льют лилеи небывалый / Мне напиток благовонный, - // И из кубка их живого / В поэтической оправе / Рад я сладостной отраве / Напряженья мозгового..." [с. 74]. Кроме того, образы лилий в этом стихотворении соседствуют с книгами, отчего не только листы-лепестки лилий источают вдохновение, но и книги уподоблены цветам: "Из углов и с книжных полок / Сквозь ее тяжелый полог / Сумрак розовый струится" [с. 74]. Так снова осуществляется слияние листьев-лепестков и книжных листов со стихами. В свете подобного смыслового взаимодействия привлекает внимание и название формы микроцикла из трех стихотворений (трилистник). Выскажем предположение, что это название указывает на органическое взаимодействие между тремя стихотворениями, которые подобны трем листам-лепесткам "обрученных стеблю" [с. 138], питаются едиными живыми соками смысла, но все же отличаются друг от друга10. Интересно, что в данном случае в книге "Тихие песни" эта форма еще не получила своего названия "трилистник". Но три стихотворения, объединенные образом лилий и названные по имени этого цветка, уже предвосхищают это название первого раздела "Кипарисового ларца", так как графически лилия тоже выглядит как трилистник (ср., например, с геральдической французской лилией).

В "Третьем мучительном сонете" слово "листы" обретает свою вещную определенность: "Кто знает, сколько раз без этого запоя, / Труда кошмарного над грудою листов..." [с. 80]. Подготовленное растительной символикой, метафорическим рядом в сонете "Ненужные строфы" появление стихов на листах бумаги закономерно представлено здесь как рождение ребенка: "Но я люблю стихи - и чувства нет святей: / Так любит только мать, и лишь больных детей" [с. 81]. Созвучие слов дало созвучие смыслов. В результате лист с записанным на нем стихотворением у Анненского обретает органическое, а значит не только обреченное гибели, но и в каком-то смысле независимое от автора бытие, подобно тому, как ребенок обретает самоценное и независимое бытие от своих родителей. Между поэтом и стихотворением устанавливаются отношения, характерные для живых существ. Поэт дает стихотворению жизнь, подобно тому, как мать дает жизнь младенцу, отсюда и характерный для его поэзии мотив муки творчества в том числе и как муки деторождения. Но, подобно ребенку, подобно любому живому организму, стихотворение получает самостоятельное бытие, что предполагает и несовпадение смыслов замысла и творения, а также способность стихотворения как бы вне воли автора к собственному смыслопорождению. Причем между замыслом автора и смыслом существования рожденного стихотворения могут быть даже конфликтные, опровергающие друг друга отношения, как, например, в его же стихотворении "В небе ли меркнет звезда...", где сама форма стихотворения опровергает мысль и чувства, которые, опираясь на лексические значения слов, пытается выразить лирический субъект стихотворения. Так, если на уровне мотивно-тематическом звучит заявление: "Я не молюсь никогда, / Я не умею молиться" [с. 188], подчеркивающее невозможность диалога лирического героя и Бога, то на уровне звуковой организации, в самой последовательности рифм в их соединении с аллитерацией на [л] проявляется слово "аллилуйя", превращающее это стихотворение в звучащую молитву11.

Особого внимания заслуживает мотив сухих листьев, который появляется в стихотворении "Кошмары", открывающем "Трилистник кошмарный". Жест "Вас листьями сухими закидает" [с. 100] представлен как действие безумца, которым в кошмарном сне представлен лирический герой. Это действие, противоположное тому, которое разворачивается во второй части стихотворения, означает обман, иллюзорность любви, связывающей двух героев: "Вы ждете? Вы в волненьи? Это бред. / Вы отворять ему идете? Нет! / Поймите: к вам стучится сумасшедший, / Бог знает где и с кем всю ночь проведший, / Оборванный, и речь его дика, / И камешков полна его рука; / Того гляди - другую опростает, / Вас листьями сухими закидает, / Иль целовать задумает, и слез / Останутся следы в смятеньи кос..." [с. 100]. Сухие листья предстают здесь как безжизненная насмешка над расцветом чувства, делающего обоих безумцами, мечтающими о невозможном. Образ сухих листов-листьев связан с темой любви и в стихотворении "Осенний романс", где он одновременно оказывается и прообразом обреченного на умирание чувства: "Я знаю, что сон я лелею, / Но верен хоть снам я, - а ты?../ Ненужною жертвой в аллею / Падут, умирая, листы..." [с. 152], и проекцией судьбы лирического "Я", для которого угасание чувства оборачивается реальностью Смерти: "Судьба нас сводила слепая: / Бог знает, мы свидимся ль там... / Но знаешь?.. Не смейся, ступая / Весною по мертвым листам!" [с. 152].

В стихотворении "Тоска вокзала", открывающем "Трилистник вагонный", появляется образ дремоты листочка, связанный с мотивом муки и тоски существования как некоего дремотно-дурманнного состояния, отъединяющего от стремительности и кипения жизни. За счет этого мотива осуществляется слияние лирического "Я", испытывающего вокзальную тоску, с погруженным в дремоту листочком. При этом уменьшительная форма ед.ч., в которой употреблено это слово, усиливает ощущение одиночества, хрупкости и беззащитности и листочка, и лирического "Я". Тем более что в следующей строфе пышущий жаром паровоз избавляет героя от мыслей о смерти, властно захвативших его в момент ожидания. Ситуация ожидания оказывается иронически амбивалентной. С одной стороны, ожидая, мы торопим время, чтобы ожидаемое сбылось как можно скорей, но за этим маячит другой призрак. Подгоняя время, мы невольно и не замечая того, торопимся к смерти, отсюда и радость избавления от ожидания, которую испытывает лирический герой: "Как ты жарок, измазан, / Все равно - ты не это!" [с. 117].

В "Трилистнике бумажном" образ листа бумаги с нанесенным на него изображением спроецирован на восприятие окружающего мира, представленного здесь как рисунок, декорация, что усиливает звучание мотива безжизненности. Причем во втором стихотворении "Неживая" этот мотив реализован в нарисованной ветке с облетевшими листьями и тронутой инеем. Но несмотря ни на что даже нарисованная ветка бунтует и ждет весны, не осознавая неизменности запечатленного на листе бумаги: "По бумаге синей / Разметались ветки, / Слезы были едки. / Бедная тростинка, / Милая тростинка, / И чего хлопочет? / Всё уверить хочет, / Что она живая, / Что, изнемогая - / (Полно, дорогая!) / И она ждет мая..." [с. 120]. И эта безответность надежды пробуждения и весеннего возрождения (нарисованная на бумаге зимняя ветка обречена оставаться такой всегда): "Заморозил иней / У сухой тростинки / На бумаге синей / Все ее слезинки" [с. 120] перекликается с состоянием лирического субъекта, чье сочувствие ветке вызвано невозможностью возвращения юности, необратимостью времени в человеческой жизни.

Интересны названия разделов в книге стихов "Кипарисовый ларец" - "Трилистники" и "Разметанные листы". В первом подчеркнута связь трех стихотворений с растительной символикой (например, трилистник - клевер), в последнем акцент сделан на разметанных листах бумаги, с записанными на них словами-стихами. Не случайно раздел открывается стихотворением "Невозможно", в последней строфе которого появляется соотнесение утраты смысла слов на пороге старости / смерти с опаданием со стеблей увядших цветов: "Если слово за словом, что цвет, / Упадает, белея тревожно, / Не печальных меж павшими нет, / Но люблю я одно - невозможно" [с. 146]. Таким образом, в процессе человеческого существования слова, подобно листве или цветочным лепесткам, расцветают, достигают неповторимой красоты, но затем обречены увянуть, утратить присущее им значение, что наблюдается и в стихотворении "Ты опять со мной" из "Трилистника осеннего", в котором голые ветви, с которых облетели листья, спроецированы на образ опустошенных слов: "Знаешь что... я думал, что больнее / Увидать пустыми тайны слов..." [с. 92]. Этот мотив утраты миром логосной природы соотносит Слово с тварным бытием не по принципу вечное - тленное, а на основании их нераздельного единства. И соотнесение слов с увядающими листьями ставит под сомнение классическую идею о вечности и бессмертии жизни, запечатленной в поэзии. Отсюда и мотив торжества невозможности. А слов, характеризующее это явление, в силу любви к нему со стороны лирического "Я" оказывается способным сохранить свой смысл и, таким образом, утвердить невозможность преодоления словом забвения, в котором реализована власть времени над человеком и его делами.

Наконец, в стихотворении "Сирень на камне" в духе мифопоэтических славянских, кельтских и пр. представлений о возрождении умершего в образе дерева или куста, выросшего на его могиле, реализована взаимосвязь листов, проросших вместе с кустами сирени сквозь могильные плиты, с мотивом воскрешения. С этим связано и слияние образов выросшей сирени с воскрешенным Лазарем: "Сквозь камень, Лазарь воскрешенный, / Пробилась чахлая сирень" [с. 168]. Подобно стихотворению "Осенний романс", лист здесь оказывается метафорически связан с человеческой душой, с ее трепетанием / дрожанием, расцветом, увяданием, страхом листопада и надеждой на вечную жизнь: "И жизни ль дерзостный побег, / Плита ль пробитая жалка мне, - / Дрожат листы кустов-калек, / Темнеет крест на старом камне" [с. 168]. Здесь также можно вспомнить и строки из стихотворения "Развившись, волос поредел...", в котором человеческое сердце на пороге старости / смерти сравнивается с дрожащим и готовым облететь с ветки листом: "Так что ж под зиму, как листы, / Дрожишь, о сердце, ты..." [с. 178].

Таким образом, мотив листов-листьев в поэзии И. Анненского позволяет оформиться мысли об органической взаимосвязи чутко настроенного по отношению к миру лирического "Я" с каждым элементом бытия: "Иль я не с вами таю, дни? / Не вяну с листьями на кленах?" [с. 189] ("Когда б не смерть, а забытье..."). И это слияние, выступая источником поэтического вдохновения, восстанавливает взаимосвязь Слова - мира - человека. Однако слияние границы между жизнью и искусством оборачивается у Анненского не торжеством вечности и счастья, как мечтали о том символисты, но высвечивает хрупкость присвоенного жизнью Слова, его беззащитность перед небытием, подобную той, которая характерна для всего существующего в земном мире. Возможно, этим объясняются сомнения поэта в феномене жизнетворчества и его упорное нежелание, в отличие от современников, стирать границу между жизнью и искусством.

 

С п и с о к  л и т е р а т у р ы:

1. Кожевникова Н. А. Словоупотребеление в русской поэзии начала ХХ века. М., 1986. С. 39.
2. Ханзен-Леве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Мифопоэтический символизм. Космическая символика / пер. с нем. М. Ю. Некрасова. СПб., 2003. С. 490.
3. Гинзбург Л. Я. О лирике. Л., 1974. С. 315.
4. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: в 17 т. Т. 3. Кн. 1. М., 1995. С. 318.
5. Лавров А. В., Тименчик Р. Д. Иннокентий Анненский в неизданных воспоминаниях // ПК, с. 70. На эту же запись, осуществленную 27 марта 1924 г. Л. В. Горнунгом и Д. С. Усовым ссылается в своей монографии и А. В. Федоров: Федоров А. В. Иннокентий Анненский: Личность и творчество. Л., 1984. С. 48-49.
6. Тексты стихотворений И. Анненского приводятся здесь и далее в статье с указанием страниц за цитатой по изданию: СиТ 90.
7. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: в 17 т. Т. 3. Кн. 1. М., 1995. С. 424.
8. Ссылки на историю формирования образа и указание на то, что в данном стихотворении в образе Незримой актуализирован миф о владычице Аида Персефоне см. в статье: Асоян А. А. К семиотике орфического мифа в русской поэзии (И. Анненский, О. Мандельштам, А. Ахматова) // Русская литература в ХХ веке: имена, проблемы, культурный диалог. Вып. 4.: Судьба культуры и образы культуры в поэзии ХХ века / Ред. Т. Л. Рыбальченко. Томск, 2002. С. 22.
9. Гитин В. Е. "Интенсивный метод" в поэзии Анненского (поэтика вариантов: два "пушкинских" стихотворения в "Тихих песнях") // Русская литература. 1997, ? 4. С. 42-43.
10. Организация трилистников И. Анненского по принципам призмы (волшебного кристалла), круга и креста, указывающая на особую "триединую" слитность стихотворений в микроцикле этой формы была исследована в работе: Тюпа В. И., Мешкова Г. А., Курбатова Н. В. Архитектоника циклизации (о "Трилистниках" И. Анненского) // Исторические пути и формы художественной циклизации в поэзии и прозе. Кемерово, 1992. С. 104-125. Наше наблюдение добавляет к трем вышеуказанным формам организации смыслового триединства в трилистниках еще одну - органически-растительную, связанную с образностью листов.
11. Интерпретация стихотворения "В небе ли меркнет звезда" в вышеобозначенном аспекте приведена нами в тезисной публикации: Налегач Н. В. Христианские мотивы и образы в стихотворении И. Анненского "В небе ли меркнет звезда..." // Языковая картина мира: лингвистический и культурологический аспекты. В 2 т. Т. 2. Бийск, 1998. С. 48-51.

вверх

 

Начало \ Чтения 2005 \ Программа 2-го дня, 3-я секция \ доклад Н. В. Налегач

О собрании


При использовании материалов собрания просьба соблюдать приличия
© М. А. Выграненко, 2005-2015

Mail: vygranenko@mail.ru; naumpri@gmail.com

Рейтинг@Mail.ru     Яндекс цитирования