Начало \ Осталось в памяти \ Чуковский К. И. - Короленко в кругу друзей

Сокращения

Обновление: 20.06.2010

К. И. Чуковский
Короленко в кругу друзей

фрагменты

страница автора

Источник текста: В. Г. Короленко в воспоминаниях современников. (Серия литературных мемуаров). М., ГИХЛ, 1962. С. 401-434. Предисловие, подготовка текста и примечания Т. Г. Морозовой.
Первоначально опубликовано в журнале "Октябрь", 1960, 9, стр.191-205. Для указ. издания воспоминания автором переработаны.
Размещено полностью: http://lib.ru/, http://terijoki.spb.ru/.

Дом, в котором поселился Короленко, был переполнен детьми. Дети были отличные: Шура, Соня, Володя и Таня*. Я знал их уже несколько лет и с удовольствием водил их купаться, катал в рыбачьей лодке, бегал с ними наперегонки, собирал грибы и т.д. - Странно, - сказала мне однажды их мать. - Я большая трусиха, вечно дрожу над детьми. А с вами не боюсь отпускать их и в море и в лес. - Не усмотрите здесь, пожалуйста, аллюзии1 , - сказал Короленко, обращаясь ко мне, - но когда мы были малышами, мама преспокойно отпускала нас купаться с одним сумасшедшим.
Потом помолчал и прибавил, как бы утешая меня: - Сумасшедший был совсем безобидный, и мы его очень любили. Это было сказано так благодушно, что, конечно, я нисколько не обиделся, тем более что сам Короленко, при всякой возможности, тоже брал с собою на взморье всю эту четверку детей - Шуру, Соню, Володю и Таню. Там, на взморье у него было любимое дело: он отыскивал на берегу плоский камушек и так искусно забрасывал в море, что прежде чем кануть на дно, камушек, скользя по воде, подскакивал не меньше двенадцати раз. У меня, как я ни старался, он подскакивал раз пять или шесть, а "дядя Володя" пошепчет над ним какое-то волшебное слово, разбежится и так зашвырнет его в воду своей сильной, короткой рукой, что тот, словно и впрямь заколдованный, летит рикошетом и ни за что не хочет погружаться на дно. В том же году, чуть ли не в день рождения "дяди Володи", дети поднесли ему в подарок один из излюбленных камушков с привинченной серебряной пластинкой, на которой гравированная надпись именовала его чемпионом рикошетного спорта.
<...>

Короленко же, приехав в Куоккалу, как-то сразу завоевал себе право жить неприметно и тихо, вдали от всяких газетных сенсаций, ходить по субботам в баню, а порою в свободное время - когда работница была занята - брать заплатанную старую кошелку и - чаще всего в сопровождении детей - отправляться в ближайшую лавку за овощами и хлебом, а также за фунтом неказистых и липких конфет для Шуры, Сони, Володи и Тани - самых простых карамелек в красных, синих, зеленых бумажках. Дети были небалованные и очень радовались его карамелькам. После вечернего чая их отправляли спать. Но они умоляли взрослых оставить их за чайным столом хоть немножко, так как именно в эти часы Короленко был особенно оживлен, разговорчив и рассказывал самые интересные вещи.
<...>
Жена и дети Владимира Галактионовича, насколько я помню, в то время отдыхали на юге.2 А здесь, под Петербургом, на даче вместе с ним проживали его лучшие друзья: старик публицист Николай Федорович Анненский (родной брат Иннокентия Анненского) и его жена Александра Никитична. Их обоих Короленко любил как родных. Их племянницу, Татьяну Александровну Богданович - мать этой четверки детей, - он знал еще маленькой девочкой. Семья была дружная, работящая, спаянная, и в ней ему было так хорошо, что, сколько бы он ни пережил тяжелых часов при каждой поездке в город, к вечеру, за общим столом, он становился благодушен и радостен, и за все это время я ни разу не видел его в дурном настроении. Приезжая в Питер, он обычно останавливался на квартире у Анненских и, если это случалось летом, поселялся вместе с ними на даче. Жизнь на даче шла тихо и мирно. Никого не смущало, что уже третью неделю в редком березняке, неподалеку от дома, околачивался какой-то унылый блондин, от которого (хотя он и был в мягкой, якобы артистической шляпе) так и разило полицейским участком. Помню, как радовалась насмешница Шура, когда этого пинкертона укусила оса.

Судя по записям в моем дневнике, летом 1910 года я виделся с Владимиром Галактионовичем одиннадцать раз. 20 июня мы много бродили с ним и с Татьяной Александровной по вечерней Куоккале. 24 июня он был вместе с ней у меня, после чего я провожал их до самого дома. 
<...>
Все это время я не переставал удивляться, что он оказался таким уравновешенным, спокойным и благостным. Я так привык с самого раннего детства видеть в нем бойца, партизана, грудью защищающего угнетенных и слабых, что меня на первых порах поразил его мирный, идиллический быт с долгими беседами за чайным столом, со взрывами веселого смеха при каждой шутке остроумного Анненского.
<...>
Тотчас же по отъезде из Куоккалы он написал для меня "Один случай", о чем и сообщил Татьяне Александровне в письме с дороги от 6 августа 1910 года: "Когда увидите Корнея Ивановича, скажите ему, пожалуйста, что я не надул. Набросал в поезде заметку (тему Вы знаете). Только сомневаюсь, годится ли: не уложился меньше 80-100 строк. А это, кажется, не то, что нужно по его замыслу. До Полтавы, может, еще придумаю что-нибудь более краткое и афористичное, а Вы все-таки спросите, пожалуйста, у него, явится ли такой размер препятствием, и черкните мне об этом в Хатки"3.
<...>
Внизу у Анненских тоже горел огонек: у Николая Федоровича в эту ночь было, как впоследствии выразилась Александра Никитична, "что-то неладное с сердцем". Сам Анненский терпеть не мог жаловаться на свои недуги и хвори. Вообще это был один из самых жизнерадостных и мудро беззаботных людей, каких я когда-либо знал. Случись вам познакомиться с ним где-нибудь в гостях или в поезде, вам в голову не могло прийти, что этот смеющийся, веселоглазый, подвижной, краснолицый, общительный, седой человек, так и сыплющий остротами, - замечательный общественный деятель, бестрепетный публицист оппозиционного лагеря, много лет протомившийся в ссылках и в тюрьмах. Вечно он напевал про себя какие-то бравурные арии - французские, итальянские, русские, - даже во время изучения самых запутанных статистических цифр, даже читая корректуры научных статей. У него была хорошая музыкальная память: стоило ему однажды услышать какой-нибудь новый мотив, и он мог воспроизвести этот мотив через многие годы. Для Шуры, Сони, Володи и Тани у него было всегда наготове такое множество каламбуров, загадок, скороговорок, считалок, шарад, что дети буквально изнемогали от смеха. Часы, проведенные с ним, были их лучшими праздниками. Не то чтобы он был присяжный остряк, профессиональный забавник. Этого в нем и тени не было. Он часто ходил молчаливый, задумчивый, очень много читал по своей специальности на трех языках и, бывало, за чайным столом целыми часами не проронит ни слова, увлеченно слушая рассказы своего знаменитого друга. Но внезапно бросит какую-нибудь короткую реплику, все засияют улыбками, а он сидит как ни в чем не бывало и опять умолкает надолго, продолжая прихлебывать чай. Еще до того как я близко познакомился с Анненским и стал его дачным соседом, в петербургском Литературном кружке (или обществе?) я сделал под его председательством какой-то доклад, с которым он был в корне не согласен. Это свое несогласие он высказал в сокрушительной речи, которую можно было бы назвать прокурорской: так беспощадно он расправился со мной и с каждым тезисом моего сообщения. В качестве докладчика я сидел рядом с ним, лицом к публике, очень огорченный, подавленный - и вдруг он наклонился ко мне: - Странно!.. Вон в третьем ряду... поглядите-ка... Я поглядел и ничего не увидел. - Всмотритесь хорошенько! - настаивал он. Но сколько я ни всматривался, я не видел ничего примечательного. Оказалось, что в третьем ряду уселись рядком литераторы, фамилии которых, по странной случайности, имели прямое отношение к обуви: - Смотрите: Калошин, Лаптев, Башмаков, Каблуков... А вон там, подальше Георгий Чулков с Николаем Носковым! А сбоку, у самого края - Сапожников! Но почему же, скажите на милость, не пришел Голенищев? И умолк, погрузившись в бумаги, словно и не говорил ничего. Эта неожиданная шутка подбодрила и даже как бы приласкала меня. По непривычке к устным словопрениям, я чувствовал себя уязвленным речами враждебных ораторов - а враждебны были почти все до единого - и жаждал возразить им с безоглядной запальчивостью, но Николай Федорович своими "Башмаковым" и "Лаптевым" сразу утихомирил меня, показав самым тоном своего обращения ко мне, что резкие нападки моих оппонентов, в том числе и его самого, отнюдь не обусловлены личной враждой. Дискуссия по докладу была очень бурной и длительной. Когда она кончилась, Анненский вышел на улицу вместе со мной и, насколько я помню, с профессором Ф. Д. Батюшковым. Речь зашла о только что выступавших ораторах. Анненский на минуту задумался. - Как по-вашему, - сказал он серьезным голосом, - если женить Боцяновского на мадам Колтоновской, родилась бы у них мамзель Ганжулевич? Боюсь, что современный читатель не оценит этой меткой эпиграммы: Ганжулевич из тогдашних критиков была самая юная, но, к сожалению, столь же шаблонная, как и те достопочтенные авторы, с которыми так внезапно породнил ее Анненский. Она действительно была их духовная дочь. Я с благодарностью оценил подтекст его шутки, опять-таки направленной к тому, чтобы хоть несколько облегчить то тяжелое чувство, которое мне пришлось испытать в этот вечер. Взяв своего спутника под руку, он зашагал по опустелому Невскому фланирующей, беззаботной походкой. И, помню, я тогда же заметил, что пальто было на нем порыжелое, мятое. Но так импозантна, осаниста была его красивая фигура, столько изящества было во всем его облике, что невзрачное его одеяние совсем не казалось убогим, а, напротив, придавало ему еще больше внушительности. Он не был писателем по призванию и страсти. Самый процесс писания был ненавистен ему. Статьи, которые он писал для журнала, иногда совместно с Короленко (под псевдонимом О. Б. А., то есть "оба"), не отражали всего обаяния его талантливой и жизнерадостной натуры. Короленко не раз сокрушался о его нелюбви к писательству: - Эх, Николай Федорович, если бы вы записали, что говорили сейчас, какая чудесная вышла бы статья! Я, конечно, не вправе судить о его многочисленных трудах по статистике, но от людей понимающих я неоднократно слыхал, что в этой области у него немало бесспорных заслуг. В одном посвященном ему некрологе сказано, что он занимал "выдающееся место в ряду исследователей, изучающих экономический быт народа"4. В другом его зовут "знаменитым социалистом", "научными трудами которого создана целая школа, с именем которого связана целая эпоха в истории русской статистики"5. На статистические данные Анненского, как известно, ссылался Ленин. Судьба свела Короленко и Анненского еще в 1880 году в Вышневолоцкой пересыльной тюрьме. "В нашу камеру, - впоследствии вспоминал Короленко, - он вошел с улыбкой и шуткой на устах и сразу стал всем близким. Какая-то особая привлекательная беззаботность веяла от этого замечательного человека, окружая его как бы светящейся и освещающей атмосферой"6. Там, в тюрьме, Николай Федорович был постоянным зачинщиком всевозможных развлечений и забав, казалось бы немыслимых в ее мрачных стенах. Мне было весело видеть (в 1910 году) этих двух седобородых друзей, со смехом вспоминающих, как больше четверти века назад они играли в коридоре тюрьмы в чехарду или, взобравшись друг другу на плечи, затевали турниры с другими столь же могучими "всадниками". Теперь жизнь крепко связала их снова нерасторжимою связью: они вдвоем редактировали "Русское богатство", которому повседневно отдавали много трудов и забот. Вообще, я не помню дня, когда бы они не возились - и на даче и в городе - с чужими рукописями, с корректурными гранками. Одинаковость их мыслей была поразительна. - Не помню, - говорил Короленко, - чтобы за всю жизнь у нас было хоть маленькое разногласие с ним. Замечательно, что, несмотря на дружескую многолетнюю близость, между ними не было никакой фамильярности. Они говорили друг другу "вы" и неизменно величали друг друга по имени-отчеству. Со стороны их отношения могли показаться даже чересчур церемонными, чопорными. Оба, как сказал где-то Горький (не о них, а о ком-то другом), равно питали большую "брезгливость к излишествам лирики". Именно из глубочайшего уважения друг к другу они никогда не демонстрировали своей взаимной приязни, и здесь мне виделся суровый закал шестидесятых - семидесятых годов.

Жена Анненского, Александра Никитична, которую Короленко и в письмах и в личном общении звал почему-то "теточкой", - отличалась необыкновенным спокойствием. Нельзя было и представить себе, чтобы она рассердилась, вспылила или хотя бы повысила голос. Рядом с ней ее муж, как это свойственно многим талантам, часто казался каким-то невзрослым, сохраняющим до последних седин свою детскость. В былые времена, рассказывал мне Короленко позднее, им порою случалось "ссориться" - всегда по поводу каких-нибудь возвышенных принципов. Например, о наиболее справедливом распределении крестьянских земельных участков - тотчас же после того, как произойдет революция. В этих спорах Николай Федорович был очень горяч и порою доходил до неистовства. Она же всегда противопоставляла ему свое ледяное спокойствие. Чуть только он выйдет из себя, она сейчас же в свою комнату - и на ключ. - Открой! - И он набрасывается на дверь с кулаками. - Зачем? - Я хочу сказать тебе, что я тебя ненавижу! - Ну вот ты мне и так сказал. Не проходило и часа, как Николай Федорович, вдоволь наволновавшись у запертой двери, громко выражал свое раскаяние, дверь открывалась (конечно, не сразу!), и спор о будущих судьбах крестьянства оказывался полюбовно решенным. Из-за житейских, бытовых мелочей у Анненских никогда не было никаких столкновений. Спорили они обо всяких идейных - главным образом социальных - вопросах и, конечно, невзирая на все эти бурные распри, дня не могли прожить друг без друга. Нужно ли говорить, что Александра Никитична следовала за своим мужем повсюду, куда бы царские власти ни ссылали его. Смолоду она была связана с революционным подпольем, участвовала в женском движении шестидесятых - семидесятых годов и уже тогда завоевала себе почетное имя как передовая писательница для детей и подростков: ею написано большое количество книг, проникнутых идеями той великой эпохи, которая сформировала ее духовную личность7. Уже познакомившись с нею, я случайно узнал - и это заинтересовало меня больше всего, - что она родная сестра Петра Ткачева, известного в свое время публициста и критика, одного из самых ярых максималистов народничества, какие когда-либо существовали в России. Его недаром звали якобинцем: ради того, чтобы революция могла произойти сейчас, а не завтра, он предлагал простое и радикальное средство: срубить головы всем без исключения жителям Российской империи старше двадцати пяти лет. Вообще, читая его грозные статьи в легальной и нелегальной печати и зная, что он был связан с Сергеем Нечаевым, я считал его одним из самых свирепых фанатиков и очень удивился, когда Александра Никитична поведала мне, что трудно было найти более мягкого, незлобивого и даже кроткого человека, чем он, покуда дело не касалось его убеждений8. Слушая ее рассказы, я, помнится, тогда же подумал, что в ней самой сочетаются те же противоречивые черты ее брата: я уверен, что ее внучки (Соня - в Ленинграде и Таня - в Москве) вспоминают о ней как о самой добросердечной и любящей бабушке, но все же чувствовалось в ней что-то крутое, непреклонное, как и в ее брате Ткачеве. В другом месте мне уже случалось рассказывать, что она была убежденная противница сказок и, воспитывая Танюшу, свою племянницу и приемную дочь9, всячески оберегала ее и от "Гусей-лебедей", и от "Конька-Горбунка" и читала ей, семилетней, главным образом научные книги по зоологии, ботанике, физике10. В этом деле она не знала никаких компромиссов. Но мне хочется тут же прибавить, что во всем остальном она обнаружила большой педагогический такт. Благодаря ей Татьяна Александровна стала одной из образованнейших женщин: превосходно знала языки, превосходно изучила русскую и мировую историю. Она тоже написала много книг и, уже в советское время, к концу своей жизни, создала ряд исторических романов для юношества. Был у Александры Никитичны еще один воспитанник, Иннокентий Анненский, впоследствии поэт и ученый. Он остался сиротой в раннем детстве и вырос в семье своего старшего брата. Александра Никитична относилась к нему с материнской заботливостью. Теперь они редко встречались, и когда я увидел их вместе (это было всего лишь однажды), мне показалось, что он, заслуженный писатель, пожилой человек, стесняется, робеет перед нею, как школьник. Не знаю почему, она редко говорила о нем, и лишь впоследствии, лишь из его книги "Кипарисовый ларец" я узнал, что он посвятил ей задушевные строки, где с большим поэтическим чувством вспоминает то далекое время, когда он был ее учеником и воспитанником.

<...> 20 июля с утра скромная куоккальская дача стала готовиться к приему знаменитого гостя**. В ближайшей лавчонке была закуплена новая партия знакомых конфет - в синих, зеленых и красных бумажках. Татьяна Александровна испекла два незатейливых пирога - один с капустой, другой с яблоками. У калитки сами собою возникли фотокорреспонденты, газетчики, узнавшие о предстоящем литературном событии. У забора на пыльной дороге появились разодетые дачницы, явные поклонницы Леонида Андреева. Даже Шура, Соня, Володя и Таня чувствовали, что сегодня какой-то особенный день. Утром приехал по литературному делу с сыном и племянником писатель Елпатьевский. Владимир Галактионович и Анненский приняли его очень радушно. Для них это был свой человек. Они тотчас же уединились с ним в комнате Анненского, долго читали какую-то рукопись, потом сошли в сад, где, по случаю прекрасной погоды, был приготовлен стол для чаепития. <...> в калитку протиснулись два репортера и возбужденно сообщили: - Он едет! Короленко молча воззрился на Анненского. У Николая Федоровича был магический талант выпроваживать незваных гостей. В обращении с ними он становился особенно учтив и покладист и мягко, деликатно, без шуму выполнял свою многотрудную миссию. На этот раз не прошло и минуты, как он выставил пришельцев за калитку, улыбаясь им самой приветливой улыбкой. <...> Ожидая Андреева, я нервничал больше всех и, сам того не замечая, механически брал со стола карамельки и глотал их одну за одной, так что у моей чайной чашки выросла гора разноцветных бумажек. Николай Федорович всмотрелся в нее и сказал мне задумчивым голосом: - Вот вы скушали все "Черные маски" и весь "Красный смех", а ему оставили... "Царь-Голод"! Короленко засмеялся от души. Он любил каламбуры остроумного друга. Стал накрапывать дождик. Мы перешли на террасу. Вместо пяти часов Леонид Николаевич, томный, эффектно-красивый, больной, приехал в начале седьмого. С первой же минуты я понял, что никакого сближения между ним и Короленко не будет. В сущности, Андреев очутился во вражеском лагере. Дело было даже не в том, что и Короленко и Анненский возглавляли журнал, где в последнее время сурово осуждалась андреевщина; оба редактора были значительно шире узкой программы руководимого ими журнала. Но вся обстановка сложилась не та, какую рассчитывал найти Леонид Андреев. Он жаждал нервических, надрывных излияний, длинных ночных монологов, обнажающих его "тайное тайных" во вкусе Мити Карамазова или Раскольникова. А его усадили за общую семейную трапезу рядом с Елпатьевским, который говорил о чем-то своем, потом Короленко, как любезный хозяин, счел долгом рассказать несколько интереснейших случаев из своей жизни в Румынии. Рассказывал он, как всегда, превосходно, со множеством колоритных деталей, но Андреев, слушая его, очень скоро увидел, что в такой обстановке не будет никакого простора для его излюбленных ночных излияний, сразу заскучал и нахмурился, стал прикладывать пальцы к вискам и, почувствовав новый припадок мигрени, поторопился уехать к себе в Ваммельсуу... - ...Нет, он все-таки хороший человек, - сказал Короленко, словно возражая кому-то. - Очень, очень хороший... и милый. - Но странно, - сказала Татьяна Александровна, - вот он и знаменитый, и молодой, и красивый, а жалко его почему-то. И все заговорили о другом.

<...> Николай Федорович, хотя и был родным братом Иннокентия Анненского, огулом высмеивал любимые мною стихи модернистов при помощи всевозможных эпиграмм и пародий.

О, не дразни гиену подозренья,
Мышей тоски,
Не то смотри, как леопарды мщенья
Острят клыки!

- напевал он на мотив какой-то оперетки. <...> Я же был не способен понять, почему нельзя в одно и то же время любить и Блока и Лермонтова, почему один исключает другого, почему восхищение Некрасовым препятствует мне восхищаться хотя бы "Незнакомкой" и "Балаганчиком" Блока. В комнате Анненского, над самым его изголовьем, я написал тушью на низком потолке: "Николай Федорович! Блок замечательный русский поэт!" Во время наших споров Короленко молчал, но я чувствовал, что его симпатии не на моей стороне. <...>

В 1911 году Владимир Галактионович заехал ко мне в Куоккалу ранней весной - 1 апреля. Борода у него стала рыжеватой от каких-то лекарственных мазей, слышал он гораздо хуже, чем в прошлом году, но его обветренные крепкие щеки показались мне гораздо свежее. Приехал он со станции в санях, вместе с Татьяной Александровной, - поискать для Анненских в Куоккале дачу на лето. <...> Дачу удалось снять очень скоро, - кажется, прежнюю дачу, и с наступлением лета я опять мог возобновить свою дружбу с Шурой, Соней, Володей и Таней. Отец этой четверки детей был известный критик Богданович, приятель Короленко по Нижнему Новгороду. У него было редкое имя - Ангел: Ангел Иваныч. Поэтому Короленко называл его детей: "ангелята". <...>

...В 1912 году Владимир Галактионович жил в Питере, и я заходил к нему изредка. Особенно запомнилась мне встреча с ним 15 мая. Никогда я не видел его таким переутомленным, изнервленным. Два его ближайших сотрудника по журналу были арестованы и сидели в тюрьме, а больной Анненский уехал за границу лечиться, так что вся работа свалилась на плечи Владимира Галактионовича почти целиком. За напечатание в журнале "крамольных" статей его, как редактора, незадолго до этого несколько раз привлекали к суду, и в ближайшие дни предстояло еще три или четыре процесса, грозивших ему заключением в крепость. Болезнь Анненского страшно волновала его: перед тем как Николая Федоровича увезли за границу, Короленко ухаживал за ним по ночам: расстилал свой тюфяк по полу у кровати больного, чтобы вовремя подать ему лекарство ("Кто ни пройдет - наступит"). К тому же он должен был выкраивать время, чтобы помогать и советом и делом Татьяне Александровне, которая чуть ли не в этом году начала редактировать какой-то еженедельный журнальчик. Для ее журнальчика Короленко (я хорошо это помню) собственноручно начертил географическую карту "голодающих местностей" и отдал этой карте немало часов. <...> Николай Федорович (5 июля) вернулся из-за границы, смертельно больной, и вскоре по приезде в Куоккалу умер. Накануне вечером за чаем "был - по словам Короленко, - весел, радостен, остроумен и то и дело пытался петь. В 11 1/4 часов попрощался и ушел в свою комнату, опять тихо напевая. Так под песню за ним и закрылась дверь". А утром (26 июля) Короленко вошел в его комнату и увидел, что "все кончено". Николай Федорович "ушел, как жил: полный неостывших умственных интересов и веселой бодрости"11. Хоронили Николая Федоровича на Волковом кладбище. По словам ленинской "Правды", "над свежей могилой первым заговорил сквозь слезы Короленко. Он обрисовал покойного как человека, который везде и всегда благодаря своему хорошему сердцу, большому уму и честной мысли являлся центром, притягивающим к себе всех окружающих..." В Куоккале жили в то время дочь и жена Короленко, люди очень близкие ему по всему своему душевному складу. Они окружили его нежнейшей заботой. И все же он тяжко тосковал по отошедшем товарище. После похорон тотчас же принялся писать о нем статью для журнала, страницы которой (как рассказывала мне тогда же Татьяна Александровна) не раз орошал слезами. Вдова Анненского Александра Никитична буквально не находила себе места от горя, хотя старалась держаться возможно бодрее. Шура, Соня, Володя и Таня надолго притихли по разным углам. <...>

* Речь идет о детях Т. А. Богданович, двоюродной племянницы И. Анненского. Соня - С. А. Богданович
** Речь идёт о писателе
Леониде Николаевиче Андрееве, жившем недалеко от Куоккалы.

С н о с к и:

1. Намека. (Я впервые услыхал тогда слово "аллюзия".)
2. Жена Короленко летом 1910 г. лечилась в Одессе (прим. составителя).
3. В. Г. Короленко, Собр. соч., т. 10, Госполитиздат, М., 1956, стр. 454-455.
4. "Русское богатство", 1912, ? 8, стр. XV.
5. Там же, стр. XII.
6. В. Г.Короленко, Собр. соч., т. 7, стр. 106
.
7. Из ее произведений мне запомнились повести: "Брат и сестра", "Гувернантка", "Надежда семьи", "Чужой хлеб". Ей принадлежат биографии Франклина и Нансена. В демократически настроенных кругах эти книги пользовались большой популярностью.
8. Это подтверждается и воспоминаниями Анненской "Из прошлых лет", "Русское богатство", 1913, ? 1, стр. 63.
9. Татьяну Александровну Богданович.
10. Подробнее см. в моей книге "От двух до пяти". М. 1961, стр. 193-194.
Привожу фрагмент, который имеет ввиду К. И. Чуковский по изданию: Корней Чуковский. Сочинения в 2-х тт. Т. 1. М., "Правда", 1990, стр. 245-246.

Известную детскую писательницу Т. А. Богданович с самого раннего детства воспитывала сестра "якобинца" П. Н. Ткачёва, в своё время тоже писавшая для детей, Александра Никитична Анненская.
Под влиянием просветительства шестидесятых годов она так ретиво охраняла малютку от сказок, что даже боялась взять няню - как бы няня не рассказала ей сказку. Девочке читались только научные книги, главным образом по ботанике и зоологии.
Но по ночам, когда воспитательница наконец засыпала, девочка, освободившись от контроля, наполняла всю комнату самыми диковинными тварями.
На кровать вскарабкивались к ней тогда обезьяны, на стуле у неё вдруг появлялась лисица с лисятами, в её одежде, сложенной возле кровати, начинали копошиться какие-то птицы, и она каждую ночь подолгу разговаривала с ними. Разговаривала - потому что каждый ребёнок разговаривает со всеми предметами, и все предметы разговаривают с ним.
Эта сказочная жизнь среди иллюзорных зверей доставляла девочке огромную радость, она была здоровым и нормальным проявлением её детской природы.
Так инстинктивно отстаивал бедный ребёнок своё право на сказку, тайно предаваясь той самой фантастике, от которой взрослые оберегали его, как от тифа.
Воспитательница только того и достигла, что загнала волшебную сказку в подполье и тем самым придала ей удесятерённые чары. Не лучше ли было бы просто прочитать девочке "Золушку" или "Красную Шапочку"?

11. Вл. Короленко, О Николае Федоровиче Анненском, "Русское богатство", 1912, ? 8, стр. III.

вверх

Начало \ Осталось в памяти \ Чуковский К. И. - Короленко в кругу друзей

Сокращения


При использовании материалов архива просьба соблюдать приличия
© Выграненко М. А., 2005-2010

russian mail: vygranenko@mail.ru; foreign mail: ma_vygranenko@excite.com