Начало \ Написано \ Н. Н. Богданов

Сокращения

Обновление: 05.12.2015

Н. Н. Богданов
Сердце Иннокентия Анненского

 

Текст и фото предоставлены автором в 2010 г.
Опубликовано:
Богданов Н. Н. "За стольких жить мой ум хотел...": Избранные литературоведческие статьи. М.: "Новый хронограф", 2015. С. 119-131. http://novhron.info/books/323

Впервые опубликовано: Три века русской литературы. Вып.1. Иркутск. 2002. С.77-83.

Николай Николаевич Богданов (Москва) - доктор медицинских наук. Профессиональный врач. Психиатр, нейрофизиолог. Специалист в области нормальной и патологической физиологии мозга млекопитающих. Дополнительная область интересов - вопросы биографии и патографии деятелей мировой культуры (преимущественно русской литературы, искусства и науки). Автор ряда работ о Ф. Достоевском, И. Тургеневе, И. Анненском, О. Мандельштаме, В. Маяковском и др. Лауреат премии Ленинского комсомола в области науки. Автор монографии "Типология индивидуальности" (М., 2002), а также нескольких повестей и рассказов, опубликованных под различными псевдонимами.

Н. Н. Богданов предоставил собранию фотографии Коллегии П. Галагана в Киеве, Музея грязелечения в г. Саки и видов г. Ялта, фотографии окрестностей Иматры. Спасибо.

Тему рассматривают также:
Ашимбаева Н. Т. Сердце как образ лирики И. Анненского.

Кривулин В. Б. Болезнь как фактор поэтики Анненского.
Ларинский Н. Е. 'Я - слабый сын больного поколенья:'. История болезни Иннокентия Анненского.
Ходасевич Г. В. "Каких обманов ты, о сердце, не прощало?.."
Шляговский О. Поэзия - лекарство и яд гениев или Исповедь реабилитанта. очерк из книги

Литературная судьба Иннокентия Федоровича Анненского - одной из самых крупных фигур 'Серебряного века' - поистине трагична, ведь он был совершенно не известен как поэт при жизни и умер всего за четыре месяца до выхода своей главной книги - сборника стихотворений 'Кипарисовый ларец'. Заслуженная, но запоздалая слава поэта пришла к Анненскому уже после смерти. Думается, на судьбу Иннокентия Анненского, как и на всю тональность его творчества, наложило свой отпечаток то печальное обстоятельство, что он был, по сути, тяжело больным человеком. С детства Анненский страдал пороком сердца.

Не удивительно, в таком случае, что тема 'сердца' и ощущений, непосредственно связанных с этим органом, проходит через все творчество поэта. Вот, например, несколько весьма характерных строк со страницы сборника 'Тихие песни', анонимно выпущенного автором в 1904 году. Их невозможно читать без волнения даже здоровому, полному жизненных сил человеку. Те же, кто имеет несчастье страдать сердечными заболеваниями, наверняка сразу почувствуют в поэте родственную себе душу.

Эта ночь бесконечна была,
Я не смел, я боялся уснуть:
Два мучительно-черных крыла
Тяжело мне ложились на грудь.

На призывы ж тех крыльев в ответ
Трепетал, замирая, птенец,
И не знал я, придет ли рассвет
Или это уж полный конец:

Две первые строфы стихотворения "Утро".

Несомненно, речь идет о приступе грудной жабы или, выражаясь современным языком - стенокардии, нарушении нормальной деятельности сердечной мышцы из-за недостатка кислорода. Что и говорить, картина это драматическая, неизменно вызывающая у больного человека страх, близкий к панике. Но как же точно удалось найти Анненскому метафору для описания возникшего в этот момент приступа аритмии сердца! Скорее всего, это экстрасистолы - внеочередные сокращения сердца, сбивающие его нормальный ритм. Кажется, только так, максимально близко к реальным ощущениям, и можно передать их - это как бы еще неумелые, неуклюжие движения совсем неопытного, неоперившегося птенца. Птенца, противоестественным образом сменившего сильную взрослую птицу, обычно легко и радостно несущую на своих крыльях здорового человека. С поразительной точностью охарактеризована и возникающая за потоком экстрасистол компенсаторная пауза сердца - судорожно трепетавший птенец вдруг замирает. Увы, подобные ощущения возможны уже при значительных изменениях сердечной мышцы: ее гипертрофии - болезненном увеличении и склеротических явлениях. А это значит, что болезнь уже глубоко пустила свои корни в сердце поэта. Думается, нет смысла гадать, какой же в действительности недуг одолевал Анненского. Учитывая обстоятельства его жизни - болезнь была не врожденной, а приобретенной в детстве после перенесенного воспаления легких, из-за чего даже пришлось дублировать год обучения в гимназии. Скорее всего, это мог быть порок митрального клапана сердца, его сужение или, наоборот, неспособность полностью замкнуться при каждом сердечном сокращении. В этом случае сердцу приходится работать с повышенной нагрузкой, из-за чего и развивается гипертрофия его мышц. В большинстве случаев этот процесс осложняется хроническим воспалением перикарда - сердечной сумки, что только усугубляет все болезненные явления.

Но, даже абстрагируясь от этих, повторюсь еще раз, удивительно точных описаний нарушений сердечной деятельности, цитированное стихотворение следует признать болезненным. Дело в том, что здоровый человек обычно почти не ощущает своего тела, оно как бы растворяется в окружающем его мире. И, анализируя свои ощущения, он будет отталкиваться прежде всего от реакции на внешние раздражители. Для примера можно вспомнить пушкинские 'Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы':

Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный:

Ночь. Мрак. Глаза не различают предметы в темноте, на что же отреагирует молодой, полный сил, хотя и испытывающий душевное беспокойство, человек? В атмосфере жилого дома скорее всего :на часы. И точно:

Ход часов лишь однозвучный
Раздается близь меня:

К их мерному звучанью примешиваются и другие звуки. Растравленное тревогой воображение ассоциирует шорох ветра с бормотанием древнеримской богини судьбы, а неизбежная в условиях сельской жизни мышья беготня вызывает грустные мысли о бренности окружающего мира.

Сходный образ мы найдем и в стихотворении современника Анненского - Константина Бальмонта 'Грусть':

Внемля ветру, тополь гнется, с неба дождь осенний льется,
Надо мною раздается мерный стук часов стенных:

Конечно, приведенные выше строки написаны поэтами в их молодые годы, а когда же и быть здоровым, как не в эту пору? Пожалуй, только у Тютчева, в последний период его жизни, отыщется что-то родственное Анненскому. Вот как звучит это в его 'Бессоннице':

Ночной порой в пустыне городской
Есть час один, проникнутый тоской,
Когда на целый город ночь сошла,
И всюду воцарилась мгла...

Кажется, еще ничто не предвещает тех трагических признаний, что через мгновение польются из измученной души поэта. И вдруг:

И сердце в нас подкидышем бывает,
И так же плачет и так же изнывает:

Но тщетно плачется и молится оно:
Все вкруг него и пусто и темно!
Час и другой все длится жалкий стон,
Но наконец, слабея, утихает он.

Эти строки написаны в апреле 1873 года, всего за несколько месяцев до смерти поэта. В момент их рождения Тютчеву было уже за семьдесят. Цитированное выше стихотворение Анненского не датировано, но в момент выхода сборника 'Тихие песни' ему не было и 50.

Для любого человека, мало-мальски искушенного в медицине, не составляет секрета, что с сердечной недостаточностью тесно соседствует патология дыхательной системы. Естественно, такие люди очень чувствительны к чистоте и свежести воздуха. Действительно, у Анненского можно обнаружить такие, весьма показательные, метафоры и сравнения:

Я хотел бы любить облака
На заре: Но мне горек их дым:

Или:

Гляжу на тебя равнодушно,
А в сердце тоски не уйму:
Сегодня томительно-душно, 
Но солнце таится в дыму.

И здесь ему сродни оказывается поздний Тютчев (выделено мною. - Н. Б.):

Все отнял у меня казнящий Бог:
Здоровье, силу воли, воздух, сон,
Одну тебя при мне оставил он,
Чтоб я ему еще молиться мог.

Или:

И жизнь над нами тяготеет
И душит нас как кошемар:

Увы, закономерным оказывается и впечатление, вынесенное Анненским из пещер Киево-Печерского монастыря, посещение которых обернулось для него настоящим кошмаром:

Чьи-то беззвучно уста
Молят дыханья у плит:

Нет, не хочу, не хочу!
Как? Ни людей, ни пути?
Гасит дыханье свечу?
Тише: Ты должен ползти:

Фрагменты стихотворения "Киевские пещеры".

Впрочем, посетившие это замечательное место в какой-либо большой праздник, когда в подземных лабиринтах оказываются сотни людей, желающих припасть к мощам святых угодников, вряд ли осудят поэта за такое, далекое от благоговейного умиления, признание.

*     *     *

Разумеется, взгляд врача на творчество Анненского - всего лишь один из ракурсов в его понимании. Пожалуй, даже ракурс экзотический. Важнее другое: именно сердце становится для поэта синонимом души - органом, определяющим, говоря языком Достоевского, 'всемирную отзывчивость' поэта. Кажется, в русской литературе рубежа XIX-XX веков не найдется художника, равного в этом смысле Анненскому. Его сердце откликалось на горе людей, пусть даже и незнакомых автору, таких, как старые эстонки, чьи дети были замучены карателями в революцию 1905 года. Оно же воспринимало муку литературных героев - гетевской Гретхен, погубившей своего ребенка и утратившей, от непосильной потери, разум. Ему была близка и понятна даже тоска бездушных вещей, будь то будильник или старый вал изношенной, почти лишившейся голоса шарманки. Удивительное и уникальное умение всех понять чрезвычайно расширило поэтический мир Анненского, сделав его провозвестником неведомых перед тем путей творчества. 'Он нес в себе столько нового,' - писала Ахматова, 'что все новаторы оказывались ему сродни:'

Увы, этот удивительный восприемник чужих страданий был совершенно одинок в своей реальной жизни. Лишенный, в силу болезненности, многих радостей бытия, Анненский был вынужден вести жизнь тихую и уединенную, как бы отгородившись от людей некоей завесой. В глазах окружающих это делало его облик почти таинственным. Именно так, по большей части, воспринимали его ученики и преподаватели учебных заведений в Петербурге и Киеве, где в разное время довелось служить поэту. Один из младших современников Анненского, впоследствии известный искусствовед Н. Н. Пунин так описывал свои впечатления: 'Он шел очень прямой, в вицмундире, с черным пластроном вместо галстука; по обеим сторонам на лоб спадали слегка седеющие пряди волос, и они качались на ходу; широкие брюки болтались вокруг мягких, почти бесшумно ступающих штиблет; его холодные и вместе с тем добрые глаза словно не замечали расступавшихся перед ним гимназистов, и, слегка кивая головой на их поклоны, он торжественно проходил по коридору, как бы стягивая за собой пространство:' (см. в собрании страницу Н. Н. Пунина).

Несмотря на слабое здоровье, Анненский всю жизнь занимался весьма нелегким трудом - преподавательской деятельностью. Его послужной список включает частную гимназию Ф.Ф. Бычкова (позже - Я. Г. Гуревича) и 8-ую мужскую гимназию в Петербурге, коллегию Павла Галагана в Киеве, Павловский институт, Высшие женские (Бестужевские) курсы, где он преподавал древние языки - латинский и греческий, а также читал лекции по теории словесности. С 1896 г. Анненский в течение десяти лет возглавляет Николаевскую мужскую гимназию в Царском селе под Петербургом, в стенах которой, в свое время, учился Пушкин. Правда, тогда это была не гимназия, а знаменитый Императорский лицей. Кроме того, поэт публиковал многочисленные статьи и рецензии в различных научных изданиях, в частности - в 'Журнале Министерства народного просвещения', в журнале 'Воспитание и обучение' и проч. Что и говорить, такие нагрузки и не всякому здоровому человеку по силам. Здесь же они были еще и мучительной помехой для поэтического творчества.

Видимо из-за перегрузок Анненский слыл чрезвычайно рассеянным человеком. Известен, например, следующий анекдот. Поэт возвращается домой в Царское село с какой-то лекции из Петербурга.
- Ваше превосходительство! - бросается к нему слуга, известный на все Царское великан Арефа. - Да ведь пальто-то - чужое!!!
Анненский снимает и удивленно рассматривает пальто.
- Действительно, не мое: То-то я всю дорогу из Петербурга ломал голову, что это за портсигар у меня в кармане появился? (см. в архиве страницу воспоминаний В. И. Анненского-Кривича).

Вместе с тем, благодаря мастерству преподавания и гуманному отношению к людям, Анненский был кумиром своих учеников. Детей не обманешь: они слишком хорошо чувствуют истинное отношение к себе. Положа руку на сердце, многие ли из современных педагогов смогут, не кривя душой, повторить во след за поэтом:

Вы несчастны, если вам
Не понятен детский лепет,
Вызвать шепот - это срам,
Горший - в детях вызвать трепет?

Третья строфа стихотворения "Дети".

Да, он общался с ними на равных, ничуть не чувствуя, что потерял авторитет или зря потратил время! Тяжелый недуг парадоксальным, на первый взгляд, образом, сделал этого человека не только необыкновенно внимательным к нуждам других людей, но и мужественным перед лицом многочисленных жизненных ударов. Пожалуй, наиболее ярко эти качества проявились в период Первой русской революции. Захваченные вихрем ее событий, многие учащиеся Николаевской гимназии оказались замешанными в волнениях молодежи, подписывали петиции с требованиями изменений в учебном деле, участвовали в уличных демонстрациях. В самой же alma mater 4 ноября 1905 года была проведена 'химическая (! - Н. Б.) обструкция', после чего пришлось даже прерывать занятия. От директора потребовали объяснений, и, главное, списков участников беспорядков. Теряя драгоценное здоровье в объяснениях с власти предержащими, Анненский ухитрился все-таки сделать так, что требуемые списки поданы не были. Понятно, к чему бы это привело: все значащиеся в них были бы отчислены, как говориться, с 'волчьим билетом', и путь к образованию им был бы закрыт. Мудрый наставник спас своих подопечных, пусть даже и не всегда поступавших разумно, на грани анархии и хулиганства, от участи изгоев, но самому ему это стоило директорского поста. И хотя увольнение было обставлено как перевод на другую работу, да еще с повышением, сам факт принуждения к смене деятельности был, по существу, оскорбительным. К тому же новая должность - инспектор Санкт-Петербургского учебного округа - требовала постоянных разъездов по губернии, что при расстроенном здоровье было не только обременительным, но даже опасным для жизни. Правда, теперь появилось время для раздумий - в долгие часы переездов по железной дороге. И некоторые стихи Анненского последних лет приобретают характерные дорожные пометы: 'вологодский поезд', 'почтовый тракт Вологда -Тотьма'.

Удивительно благородный и терпимый в отношении других людей Анненский был чрезвычайно требователен к себе. Вот строки из знаменитого стихотворения 'Старые эстонки', имеющего подзаголовок 'Из стихов кошмарной совести', - это отклик поэта на массовые расстрелы рабочих в Ревеле; содержащийся в нем приговор, прямо-таки, обжигает своей жестокостью:

Ты жалел их: На что ж твоя жалость,
Если пальцы руки твоей тонки,
И не разу она не сжималась?

Спите крепко палач с палачихой!
Улыбайтесь друг другу любовней!
Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий,
В целом мире тебя нет виновней!

*     *     *

Скоропостижная смерть Анненского ужасна своей безвременностью. Но в ней было и одно загадочное обстоятельство. Поэт скончался вечером 30 ноября 1909 года прямо на ступеньках Царскосельского (ныне Витебского) вокзала в Петербурге. Люди, поспешившие помощь к безжизненно оседавшему в снег господину, скорее всего даже не подозревали, кто перед ними. Между тем, до сих пор остается непонятным, почему Анненский оказался в это время на вокзале. По воспоминаниям одного из современников, незадолго перед этим поэт вышел из гостей на Загородном проспекте и должен был ехать совершенно в другую сторону - на Васильевский остров, где его ждали на лекции. Мы вряд ли когда-нибудь узнаем, чем он руководствовался в своих действиях. Свершилось, то чего поэт так опасался, признавшись в одном из стихотворений:

О сердце! Когда, леденея,
Ты смертный почувствуешь страх,
Найдется ль рука, чтобы лиру
В тебе так же тихо качнуть
И миру, желанному миру,
Тебя, мое сердце, вернуть?..

В реальной жизни чуда, увы, не произошло. Однако через четыре месяца Анненского ожидало поэтическое бессмертие.

вверх

Начало \ Написано \ Н. Н. Богданов

Сокращения


При использовании материалов собрания просьба соблюдать приличия
© Выграненко М. А., 2005-2014
Mail: vygranenko@mail.ru; naumpri@gmail.com

Рейтинг@Mail.ru     Яндекс цитирования