Начало \ Написано \ В. В. Мусатов, "Пушкинская традиция в русской поэзии первой половины XX века"

Открытие: 5.06.2011

Обновление: 10.01.2021 

В. В. Мусатов
Пушкинская традиция в русской поэзии первой половины XX века

  

глава и фрагменты книги

Источник текста: Мусатов В. Пушкинская традиция в русской поэзии первой половины ХХ века. М., Издательский центр РГГУ, 1998.
Первое издание: Мусатов В. Пушкинская традиция в русской поэзии первой половины ХХ века: От Анненского до Пастернака. М., "Прометей", 1992.
Третье издание: Владимир Мусатов. Пушкинская традиция в русской поэзии первой половины ХХ века. М., Азбуковник, 2016.

Владимир Васильевич Мусатов (1949-2003) - доктор филологических наук, профессор; с 1981 г. и до конца жизни в Новгородском педагогическом институте, преобразованном в Новгородский государственный Университет им. Ярослава Мудрого. Исполнял должности декана филологического факультета, заведующего кафедрой русской литературы XX в. Иннокентий Анненский - "один из самых любимых поэтов Владимира Васильевича" (Г. В. Петрова, О. С. Бердяева. Памяти ученого // Вестник Новгородского государственного университета. 2010. ? 56. С. 7).

В книге много упоминаний имени Анненского. Можно сказать, что Анненский пронизывает её, несмотря на пушкинское название. В анненскую главу книги вошёл текст статьи: "Тихие песни" Иннокентия Анненского (1992).

В собрании также открыты:
-- статья К проблеме генезиса лирики Бориса Пастернака (1990);
-- фрагменты книги "Лирика Осипа Мандельштама" (2000).

 

'Сегодня Я - гений' Поэма Александра Блока 'Двенадцать' и пушкинская традиция.
Фрагменты Главы второй.

'Всегда над нами - власть вещей...' Лирика Иннокентия Анненского и пушкинская традиция. С. 167-240. PDF 4,2 MB
Глава пятая второй части книги "От Анненского до Пастернака", в которой рассматривается творчество И. Ф. Анненского, О. Э. Мандельштама, А. А. Ахматовой, Б. Л. Пастернака.

'Вечные сны, как образчики крови...' Лирика Осипа Мандельштама и пушкинская традиция.
Фрагменты Главы шестой.

'Я еще пожелезней тех...' Лирика Анны Ахматовой и пушкинская традиция.
Фрагменты Главы седьмой.

'Всем нам являлась традиция, всем обещала лицо...' Пушкинская традиция и поэзия Бориса Пастернака.
Фрагменты Главы восьмой.

Глава вторая

'Сегодня Я - гений'
Поэма Александра Блока 'Двенадцать' и пушкинская традиция

фрагменты

62

Драмоцентризм символистов сказался и в их художественной практике.

Здесь весьма показательны опыты Иннокентия Анненского по реставрации античной драмы. В предисловии к 'Меланиппе-философу' он писал, что ему хотелось дать в хоровых партиях 'простоту и спокойствие почти эпические'73. Вяч. Иванов, особенно близкий Анненскому именно в этих устремлениях, предваряя задуманную драматическую трилогию ('Тантал', 'Ниобея', 'Сыны Прометея'), писал о 'форме будущего, возрожденного народного театра'74.

73 СиТ 59. С. 308.
74 Иванов Вяч. Предисловие к трилогии // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1980 год. Л., 1984. С. 185.

Но драматические опыты обоих были слишком тесно связаны с их собственной лирикой, особенно в 'хоровых' партиях. Анненский признавался, что хор в его 'Меланиппе-философе' очень 'индивидуализирован', потому что ему было важно выразить через античный сюжет 'душу современного человека'75. Задача, поставленная перед драматическим жанром, носила лирический характер. Позднее, оглядываясь на Анненского, Мандельштам скажет о 'невозможности трагедии в современном русском искусстве благодаря отсутствию синтетического народного сознания, непререкаемого и абсолютного' (II, 266)*.

75 СиТ 59. С. 308. С. 308.

* Мандельштам О. Сочинения: В 2-х т. М., 1990.

<...>

69

Блоку удалось воплотить то, что безуспешно пытались реконструировать в своих драматических опытах И. Анненский и Вяч. Иванов, что было предметом размышлений символистов, - хоровое начало в драме. Здесь вполне уместно привести шиллеровскую характеристику хора в античной трагедии (оставляя в стороне вопрос, насколько она соответствует античной драме как таковой): 'Сам по себе он не есть индивид, а общее понятие, но это понятие имеет своим представлением чувственно-мощную массу, захватывающую чувства своим всепроникающим присутствием'. При этом хор Шиллера был еще и единым  'идеальным лицом, вносящим в строй трагедии гармонизирующий, идеализирующий момент'104.

104 Шиллер И. О применении хаоса в трагедии // Шиллер И. Х. Ф. Собрание сочинений. М., 1950. В 8 т. Т. 6. С. 697-699.

Глава шестая

'Вечные сны, как образчики крови...'
Лирика Осипа Мандельштама и пушкинская традиция

фрагменты

262

В 'Silentium' день был назван 'безумным', и это не случайно. Он 'безумен' потому, что выражает порыв творческой личности прорваться сквозь немые и темные глубины бытия. Эпитет этот генетически восходит к Анненскому с его противопоставлением 'безумия', 'бреда' поэтической мечты, 'невозможного' и 'власти вещей с ее триадой измерений'. Творчество есть орудие сознания, но для того, чтобы оно могло быть действенным, ему необходимо придать надличный характер. Анненский решил эту проблему в 'Кипарисовом ларце' по-своему. Мандельштаму еще предстояло найти решение коллизии, субъектом которой оставалось человеческое 'я', бессильное перед лицом превосходящих его мировых сил.

296

Внутренний сюжет "Соломинки" заключается не в любовной коллизии, но в борьбе бессонного, бодрствующего творческого сознания с соблазном небытия, сладости замерзания, с опасным, но влекущим выбором предать себя гибели "через бессилие воли своей". Этот конфликт глубоко родствен "бессонницам" Анненского. Способом разрешения его для Мандельштама могло быть только творчество - "стройная песня", превозмогающая "пышность тлена".

<...>

297

На вопрос, заданный в "веницейских" стихах: "Как от этой смерти праздничной уйти?" - ответ находится - только через овладение словом, через творчество. Так что одновременно с темой умирания "петербургской" культуры здесь звучит перешедшая к Мандельштаму от Анненского тема волевого

298

и трезвого бодрствования, "пушкинская" в своих истоках.

Глава седьмая

'Я еще пожелезней тех...'
Лирика Анны Ахматовой и пушкинская традиция

фрагменты

334

Соотношение угадывания и пророчества, случайного и необходимого, над которым задумывался Пушкин в своих размышлениях об истории, в лирической системе Ахматовой было чрезвычайно важным. Причем здесь она удивительно близко соприкасалась с Анненским, выработавшим свою концепцию пророческого в искусстве: 'Весь пророк в случайности, в наитии, он весь - в переработке воспринятого извне. Пророк говорит нам об исконной подчиненности и роковой пассивности нашей натуры, тогда как деятель, наоборот, героизирует в ней мужское начало протеста и дерзания'50.

50 КО. С. 238.

"Роковая пассивность" лирической героини Ахматовой не имела ничего общего с "просветленным фатализмом" Кузмина. Она означала признание своей включенности в общий ход вещей. Это придавало ее лирике черты глубокой человечности, "женскости", трогательной психологической правдивости. <...>

Главным отличием лирики Ахматовой от Анненского было то, что власть действительности над человеком делала для автора "Кипарисового ларца" невозможным осуществление любви. Мир пушкинской реальности, в котором любовь занимала одно из самых важных мест, он ощущал утраченным навсегда, воспринимая его как безвозвратное прошлое. Ахматовская поэзия воссоздавала тот же самый кризисный образ бытия, и поэтому столь частые в её стихах мотивы Царского Села вряд ли могут быть опознавательными знаками пушкинской традиции, как об этом писал. В. М. Жирмунский52, да и не только он один. Ахматова очень рано написала об "истомной скуке Царского Села" и отнеслась к "царскосельской теме" как к предвестию исторического финала:

Как навсегда исчерпанная тема,
В смертельном сне покоится дворец.

52 Жирмунский В. М. Творчество Анны Ахматовой / Отв. ред. Е. Г. Эткинд. Л., 1973. С. 80.

Конечно, ей до самого конца оставались дороги "очертанья живые" царскосельских садов, но в данном случае речь

335

о художественном познании той исторической эпохи, в которой она жила и творила.

<...>

360

Нравственная коллизия "Поэмы без героя" ближе всего оказывалась идеям И. Анненского, с его концепцией героического в искусстве, с непреложным этическим императивом. Анненский, как никто из современников Ахматовой, задумывался о соотношении стихии страсти и нравственной нормы, заложенной в человеке. В статье "Трагедия Ипполита и Федры" он называл гибель еврипидовских героев "чистой жертвой Афродите", то есть жертвой в пользу любовного инстинкта, не подвергшегося "этической переработке"91. Но в этой коллизии личность могла опереться лишь на этическую норму бытия, которая невозможна вне коллективных ценностей. Анненский в конце жизни мечтал о "смещении индивидуальной интуиции" в "чашу коллективного мыслестрадания"92. И закономерно, что стихотворение "Учитель", посвященное ему, Ахматова написала в победном 1945 году. Она хорошо сознавала драму его личности, замурованной в эпохе индивидуализма и не нашедшей выхода к пластам коллективного "мыслестрадания", реальность которых выявила война.

91 КО. С. 387.
92 Там же. С. 477.

<...>

364

Рядом с именем Шекспира неожиданно был поставлен Софокл <в "Поэме без героя">:

Скоро будет нужна мне лира,
Но Софокла уже, не Шекспира.
На пороге стоит
- Судьба.

Но почему же все-таки Софокл? Прислушаемся к тому противопоставлению этих двух трагиков, которое провел современник Ахматовой и единомышленник Анненского Ф. Ф. Зелинский. Он писал, что в трагедии Софокла Эдип всеми силами борется с роком, "сохраняя в этой борьбе всю свободу своей воли" и "утверждая независимость свободной человеческой воли от рока", - в отличие от Макбета, уступившего року "тлетворную власть над своей душой, совестью, волей"97. "Шекспировский" компонент ахматовской поэмы заключался в переживании гибельности человеческих страстей, пронизывающих историю. Античный, "софокловский" - в изображении свободной воли, преодолевающей эту гибельность, противопоставляющей року свое целостное, нерасщепляемое ядро. Концепцию героического в человеке Ахматова, как и Анненский, утверждала, апеллируя к идее античной драмы.

97 Зелинский Ф. Трагедия рока // Софокл. Драмы. Т. 2. 1915. С. 60.

<...>

370

Нетрудно увидеть, что Ахматова открывает в Пушкине опыт, который присущ в большей мере поэту XX века, и что очень существенно, это опыт, знакомый по Анненскому, это проблематика "Кипарисового ларца", в котором переживание красоты неотделимо от переживания обиды. Значит ли это, что Ахматова здесь модернизировала Пушкина? Она сама предвидела подобные упреки, когда писала: "Все это мало похоже на Пушкина", - скажут мне. Да, мало,

371

- на того Пушкина, которого мы знаем, на автора "Евгения Онегина", но уже автора "Дневника" мы не особенно хорошо знаем" (II, 158).

<...>

"Внутренняя личность" Пушкина (ахматовские слова) представала перед ней личностью трагического героя, оказавшегося в безвыходных обстоятельствах. Вместе, с тем Ахматова была ученицей Анненского и вполне разделяла его мнение о "дерзании и мужестве, которые даже больше нужны для жизни, чем чтобы с нею покончить"103. И в Пушкине она искала тайну его творческой победы, его творческой воли, равной по силе "дерзанию и мужеству" героя драмы. В ее трактовке пушкинское творчество оказывалось грандиозной лабораторией человековедения, предвосхищающей прозу Достоевского, и одновременно примером величайшего творческого мужества и самообладания.

103 КО. С. 71.

Глава восьмая

'Всем нам являлась традиция, всем обещала лицо...'
Пушкинская традиция и поэзия Бориса Пастернака

фрагменты

376

Есть важное признание, сделанное им <Пастернаком> в письме к Варламу Шаламову: 'Мне кажется, моей настоящей стихией были именно такие характеристики действительности или природы, гармонически развитые из какой-нибудь счастливо наблюденной и точно названной частности, как в поэзии Иннокентия Анненского и у Льва Толстого...'8. Не касаясь сейчас вопроса о Толстом9, замечу только принципиальность упоминания Анненского.

8 'Над старыми тетрадями...' (Письма Б. Л. Пастернака и воспоминания о нем В. Т. Шаламова) / Публ. И. П. Сиротинской // Встречи с прошлым. Вып. 6. М. 1988. С. 301.
9 См.: Пастернак Е. В.
'Новая фаза христианства'. Значение проповеди Льва Толстого в духовном мире Бориса Пастернака // Литературное обозрение. 1990. ? 2. С. 25-29.

Л. Я. Гинзбург хорошо и точно написала о роли Анненского в формировании поэтического метода Пастернака10. А В. Шаламов, основываясь во многом на пастернаковской самохарактеристике, утверждал, что 'поэтические принципы Анненского, его работа над деталью, будничность его метафор были развиты в высшей степени именно Пастернаком'11. Все это в общем виде совершенно справедливо. Но все же нужно помнить, что у Пастернака восприятие Анненского смещено. Ни в 'Тихих песнях', ни в 'Кипарисовом ларце' нет "характеристик", которые были бы "гармонически развиты" из "счастливо наблюденной и точно названной частности". Говоря о лирической манере Анненского, Пастернак сказал в итоге о себе самом. Не случайно Мандельштам и Ахматова, вышедшие именно "из Анненского", оба ощущали в Пастернаке некоторое чужеродное для себя начало.

10 Гинзбург Л. Я. О лирике. Л., 1974. С. 352-353.
11 Шаламов В. Несколько замечаний к воспоминаниям Эренбурга р Пастернаке // Литературная Россия. 1990. 9 февраля. ? 6. С. 18.

377

Пастернаковская способность переживать полноту существования в акте самоотдачи единственному данному мгновению вызывала у нее <у Ахматовой> оторопь как феномен "беспамятства". Ей виделось в Пастернаке нечто "доисторическое", и она говорила Л. К. Чуковской, что "стихи Пастернака написаны

378

еще до шестого дня, когда Бог создал человека", что в них есть "грозы, леса, хаос, но не люди"15. Этот взгляд на пастернаковское творчество как бы опровергает мысль о связи его с традицией Анненского. Но не будем торопиться.

15 Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой // Нева. 1989. ? 7. С. 107.

<...>

Фет и Анненский - две важнейшие параллели, без которых понимание своеобразия поэзии Пастернака невозможно, как невозможно понимание присутствующих в ней пушкинских начал.

<...>

416

Доля исторической вины и ответственности ложится на каждого, хочет он этого или не хочет, виноват он лично или не виноват. Катастрофическая логика рока истории касается всех ее участников. И здесь нравственно-философская концепция "Спекторского" - вне всякого субъективного влияния - перекликается с трагедийной концепцией "Кипарисового ларца" Анненского с его идеей взаимозависимости и взаимоответственности смежных человеческих существований.

вверх

Начало \ Написано \ В. В. Мусатов, "Пушкинская традиция в русской поэзии первой половины XX века"


При использовании материалов собрания просьба соблюдать приличия
© М. А. Выграненко, 2005-2019

Mail: vygranenko@mail.ru; naumpri@gmail.com

Рейтинг@Mail.ru     Яндекс цитирования