Сокращения

Открытие: 30.12.2012

Обновление: 20.02.2026 

Альманах "Очарованный странник" об Иннокентии Анненском

Д. А. Крючков. Критик-интуит (Иннокентий Анненский)
В. Р. Ховин. Поэзия талых сумерек (И. Анненский)

 

Альманах, видимо, начал историю использования названия хорошо известной повести Н. С. Лескова (1873). В наши дни она уже не раз экранизирована и даже озвучена оперным пением. Кроме того, название стало устойчивым шаблоном; с именем "Очарованного странника" в Сети можно найти литературные фестивали и сборники, теплоходы, магазины и отели. Но альманах "интуитивной критики и поэзии" начала XX века остаётся мало исследованным. Попытка обзора и анализа даётся здесь: http://www.philol.msu.ru/~modern/index.php?page=392. Мне представляется интересным, что в резко авангардном по тому времени периодическом издании дважды уделено внимание И. Ф. Анненскому специальными очерками, причём от постоянных авторов, один из которых являлся организатором и редактором альманаха. Этих литераторов, объединённых в молодости общей идейной платформой, судьба далеко развела пространствами и границами страны, но объединила в гибели: Д. А. Крючков закончил свои дни в советском застенке, а Виктор Ховин - в фашистском лагере Освенцим-Аушвиц. Обложки экземпляров альманаха в библиотеке 'Im Werden'

Д. А. Крючков
Критик-интуит
(Иннокентий Анненский)

Дмитрий Александрович Крючков (1887-1938) - поэт, публицист, переводчик. Был членом футуристического кружка 'Ego', созданного И. Северяниным (1911), в 1913 г. вступил в 'Интуитивную Ассоциацию Эго-футуризма'. В 1913-1914 гг. выпустил два поэтических сборника. В послереволюционные годы работал литератором-переводчиком в издательстве 'Academia'. Арестован по групповому делу русских католиков в 1923 г., провел в заключении и ссылках 9 лет. В 1937 г. вновь арестован, в 1938 г. расстрелян.

Источник текста и комментариев: Иннокентий Анненский глазами современников / К 300-летию Царского Села: [Сборник / сост., подг. текста Л. Г. Кихней, Г. Н. Шелогуровой, М. А. Выграненко; вступит. ст. Л. Г. Кихней, Г. Н. Шелогуровой; коммент. Л. Г. Кихней, Г. Н. Шелогуровой, М. А. Выграненко]. СПб.: ООО "Издательство "Росток", 2011. С. 482-487.
Первая публикация: Очарованный странник. Альманах интуитивной критики и поэзии. Вып. 3. Пг., 1914. С. 12-14. PDF в библиотеке ImWerden

В качестве названия статьи использован подзаголовок 1-го выпуска альманаха, т. е., скорее всего, идея редактора В. Р. Ховина.
Д. А. Крючков писал об Анненском и в статье:
Крючков Дмитрий. Чехов-критик // Отклики: Литература - Искусство - Наука: Приложение к газете День. 1914. ? 14. С. 14.

Анализ статьи: Лариса Сугай. Гоголь и символисты: монография / Под ред. И.К. Кучмаевой. М.: Государственная академия славянской культуры, 1999. С. 168-169.

12

В ничтожном художник-создатель так же велик, как и в великом; в презренном у него уже нет презренного, ибо сквозит невидимо сквозь него прекрасная душа создавшего, и презренное уже получило высокое выражение, ибо протекло сквозь чистилище его души...
Гоголь. 'Портрет'.

Анненский-лирик, поэт глубины изумительной, настроений тонких, благоуханных, улетающих, давно принят сердцами; во многих прекрасных кельях чистых душ горят перед его ликом неугасимые лампады благодарной памяти и благоговейного преклонения. Но критик Анненский не в фаворе, в суетном забвении - быть может, 'Кипарисовый ларец', эта изумительная, в некоторых отношениях единственная книга бросает слишком густую тень на первого русского критика-интуита? Я склонен думать, что причина тут другая - в погоне за новым, преклоняясь перед кумирами-однодневками и крепко чихая от пыли взрытого, подчас совершенно справедливо заброшенного хлама, мы забываем о драгоценном наследстве, оставленном нам Анненским - двух небольших 'Книгах Отражений'.

'Поэты пишут не для зеркал и не для стоячих вод. Самое чтение поэта есть уже творчество'¹. И это творчество, это воплощение Уайльдовских мечтаний о критике-художнике² взрастило изумительный сад его художнических блужданий; по этим извилистым, затейливым дорожкам мы последуем за мечтателем.

Не надо бояться его страстности, недоговоренности, чужеречия - ведь он не разбирает и не оценивает - он отдается любимым образам, он поет про свои впечатления, безгранные, неуловимые, как облака знойной порою в вечно желанном небе, такие же причудливые, такие же невероятные и сказочные.

'Нос' и 'Портрет' начинают 'Книгу Отражений' - 'Нос', открывший нам еще новые уклоны гоголевского юмора - вот, вот

13

смех перейдет в хохот бесшабашный, утробный - нет, мелькнуло что-то давящее, зловещее, и из-за сбежавшего наглым образом от своего законного владельца носа выглядывает почтеннейший Передонов³ и жадно ищет в вашей душе местечка получше, где бы наплевать да напакостить. И рядом с этим гулякой-Носом, фантомом - Пьеро с пугающим костяком под балаганным балахоном - 'Портрет' - не повесть, музыка, бред, экстаз. Вот мы от 'Пиковой Дамы' через 'Портрет' придем к Шатовым и Карамазовым, к творчеству того, кто и писать-то не писал, а горячим сердцем исповедовался. Возможно ли о нем, о 'горячем сердце', инквизиторском, пылающем, кровоточащем неустанно, писать потихоньку да полегоньку, не захлебываясь, не проклиная и благословляя, не вопя чрезмерно от мук и радостей, слитых в противоестественный хмель.

Голядкин и коллежский асессор Ковалев, а за ними будочники, квартальные, так себе любопытствующие особы мужеска и женска пола - быт во всей неприглядности своей. На картинках - хорошо, а поближе так и вовсе скверно - душе претит и в нос чем-то неважным шибает. Там глаза - проклятые глаза - перейдена граница художества, живут они, тесно в старой раме... Быть может, поспешит критик к эпилогу - в нем, как на снежных вершинах, дух захватывает. Гоголь просветленный, умудрившийся как дитя, разом взглянувший на родину, как на храм, а на бытиe - как на обряд - страшен и критику-интуиту. Хочется от вершин заледенелых сойти в цветущие долы - посмотрим, как те дышат, на которых еще не взглянули страшные глаза проклятых портретов, около которых не юлит запечным бесенком неизвестно от кого сбежавший Нос. Нежная печаль Чехова - триста лет подождем еще до красивой жизни, а пока... пока будем делать ненужное, скучное, молчать, мечтать. И чуть было не забыли о камне-самоцвете, который здесь, сейчас в руках - о родном слове, переливном, заповедном.

Я - изысканность русской, медлительной речи,
Предо мною другие поэты - предтечи,
Я впервые открыл в этой речи уклоны,
Перепевные, гневные, нежные звоны⁴.

Вот сейчас мы часто браним Бальмонта и поделом - скучно читать его маорийские и прочие 'нарочито-экзотические' стихи. Скучно и неубедительно - сам он в них не поверил, и мы ему не верим. Чудо с Гогеном было пленительно⁵, а будет ли вновь - кто знает. На то и чудо, чтобы ужасало и изумляло - ведь недаром для него 'пременяется естества чин'⁶. Но то Бальмонт наш, теперешний, футуристической эры - а тогда это был самовлюбленный, радостный, чрезмерный поэт. Пел и сам себя слушал - и казалось - никогда и голосу не утомиться и песне не окончиться. Вот этого 'молодого' Бальмонта слушал Анненский и в дурмане его напевов создал незабываемую статью о нем - памятник нерукотворный поэту. С какой страстностью, временами даже яростью Анненский нападает на 'обыденный, служилый волапюк': 'Мы слишком привыкли смотреть на слово сверху вниз, как на нечто бесцветно-служилое, точно бы это была какая-нибудь стенография или эсперанто, а не эстетически ценное явление из области древнейшего и тончайшего из искусств, где живут мировые типы со всей красотой их эмоционального и живописного выражения'⁷. Не правда ли - странная цитата? Не вчера ли это написано - быть может, это в защиту 'самовитого слова' Николай Бурлюк или кто-нибудь из вновь народившихся 'всеков'⁸ ратоборствует? На книжке - 1906 год, времена давно прошедшие, а написал ее человек, давно канонизованный; мало того - уж некоторые из эстетствующих его на полочку успели поставить и со сладенькой улыбочкой (непременно стилизованной - так приблизительно в духе конца XVIII века!) подумали: 'Покойся, милый прах, до радостного утра!' Под густой пылью, приличествующей музейным антикам, дорогие черты не скоро разглядишь. Крепко надо махнуть - авось тогда и еще что или кто-нибудь с неподобающего места слетит.

Бальмонту посчастливилось найти в Анненском пылкого энтузиаста и тонкого ценителя. В самом деле, ну как не забыть всех прегрешений Настоящего Дня, как не вспомнить этих знакомых и вечно-милых строк.

Нежнее, чем блеск водоема
Где слитное пение струй,
Чем песня, что с детства знакома,
Чем первой любви поцелуй,
Нежнее того, что желанно
Огнем волшебства своего,
Нежнее чем польская панна
И значит, нежнее всего⁹.

Я намеренно умолчал еще об одной статье в первой книге 'Отражений'. 'Клара Милич' зажгла Анненского - 'Умирающий Тургенев' назвал он строки, рожденные этим сном, этим трагическим видением Красоты. Я бы сказал 'усопший' - ведь и Анненский думает, что писал это Тургенев на закате лета, многоцветной осенью. 'Золотое успение' - вот невидимый подзаголовок к этой повести, к этому сну Любви и Смерти. И уж в мечтах сейчас сверкает золотая доска, на ней - ангелы темноочитые, много-

14

крылатые несут усопшую в бирюзовые обители. За год до смерти написал Тургенев 'Клару Милич' - 'ощущение непознанного, только манившего и так дерзко отвергнутого'; сердце еще билось жаждой бытия, а за плечами уж встала Утешительница - глядела спокойным и бесконечным взглядом на дух, утомленный дорожной суетой. И не задаваясь целью проникнуть в лабораторию творчества, Анненский жил и горел хоть на мгновенье этим предзакатным, тургеневским сном; близка была ему Красота невоплощенная, нелюбимая: 'Да, стоит жить и даже страдать, если этим покупается возможность думать о Кларе Милич'¹⁰.

И во второй книге критик-интуит опять вернулся к любимому образу; легкой тенью прошла Милич по страницам, в туманных далях взглянули Гейне, Лермонтов, Пушкин и Достоевский, конечно Достоевский - неисчерпаемый, пламенный колодец, какой-то непогасающий кратер - бежать хочется и тянет еще и еще заглянуть в темное жерло, где на неведомой глубине клокочет и рвется скованное пламя, и где дым ест глаза и заставляет плакать невольными, щедрыми слезами.

Предисловие Анненского ко второй книге 'Отражений' невелико, но очень значительно; в нем - он целиком перед нами.

'Мои отражения сцепила, нет, даже раньше их вызвала моя давняя тревога. И все их проникает проблема творчества, одно волнение, с которым я, подобно вам, ищу оправдания жизни'¹¹.

Давняя тревога - лозунг этих двух книг. Невелики они по объему, но велико их значение для нарождающейся в наши дни интуитивной критики и для грядущего читателя-творца.

Поиск оправдания жизни терзал Анненского.

┘Чернота коридора
Все безответней и глуше...

Нет, не хочу, не хочу!
Как? Ни людей, ни пути?.,
Гасит дыханье свечу...
Тише... Ты должен ползти...¹²

В киевских пещерах душно и глухо, и, может разве дух, к орлиным полетам привыкший, в земле ползти... А наверху вдруг встретится Нос при орденах и в треуголке, а то и Свидригайловская вечная банька вспомянется┘

В давней своей тревоге Иннокентий Анненский подарил русским людям свои две книги 'Отражений'. 'Отражения' ждут своего продолжателя и законного наследника. Ни разнюхиванье обывательства писателя, ни воровское копанье в его кабинетных бумагах, ни плоды еженощного бдения - трафареты журнально-газетной рецензуры не составляют задач художественной критики. Зажечь светильник свой у факела иного, заболеть недугами поэта, влюбиться с Бальмонтом, стать строгим с Сологубом, преклониться вместе с Блоком перед Дамою, похожей на 'вечерних Богородиц' - вот единственный, святой, благодатный путь критика-художника.

Сколько алмазных россыпей, сталактитов в неведомых пещерах Будущего, сколько тонкой, молитвенной прелести в нежно-поблекших фресках Прошедшего! Спешите, новые Челлини¹³, оправить эти лалы в золото ваших измышлений - вас ждут обрывы, пропасти и просветленность Гоголя и Достоевского, милая сентиментальность и увлекательный романтизм Лескова, воздушные чары чеховских снов - перед вами шумит заповедный бор русской поэзии - каких чудищ вы там ни встретите, какие были и небылицы ни приснятся вам на заповедных его полянах меж колючим ельником да корявым березняком.

Оправдания жизни искал Анненский в проблеме творчества. Нашел ли он его? В статье о 'Кларе Милич' он сравнивает себя с ожидающим очереди у театральной кассы. Этот образ вдруг напоминает нам бунт 'карамазовщины', все тот же заклятый, отвергаемый 'билет на бессмертие'. Но шла жизнь, серели сумерки и в преддверии Бездны пришло успокоение и примирение.

В работе ль там не без прорух
Иль в механизме есть подвох,
Но был бы мой бессмертный дух
Теперь не дух, он был бы Бог,
Когда б не 'пиль'! да не 'тубо'!
Да не 'тю-тю' после 'бо-бо'!¹⁴

Димитрий Крючков
4 января 1914 г.

Примечания:

1 Неточная цитата из вступления к 'Книге отражений'. Отмечу, что первая фраза этой цитаты была вновь использована в 5-м выпуске альманаха (1914), как эпиграф к статье В. Р. Ховина "Елена Гуро" (с. 6-8).

2 Имеется в виду эссе О. Уальда 'Критик как художник' (1890).

3 Передонов - герой романа Федора Сологуба 'Мелкий бес'.

4 См. разбор этого стихотворения ('Я - изысканность русской медлительной речи┘') в статье Анненского 'Бальмонт - лирик' (КО, с. 97-99).

5 Имеется в виду экзотические полотна П. Гогена, написанные на Таити.

6 Отсылка к литургическим песнопениям ('богородичным'), которые поются и на седмичные дни и повествуют о чуде рождения Иисуса Христа непорочной Девой. Ср. 'Идеже бо хощет Бог, побеждается естества чин' (глас 7).

7 'Бальмонт - лирик'. КО, с. 93.

8 Бурлюк Николай Давидович (1890-1920?) - младший брат Давида Бурлюка, участник практически всех футуристических изданий. Считался наиболее умеренным из 'будетлян'. Участник Первой мировой и гражданской войн, расстрелян по решению херсонского РККА; всеки - имеются в виду сторонники одной из многочисленных футуристических концепций - 'всёчества' (см. 'Живопись всёков'. Публикация Дж. Боулта // Минувшее, вып. 5. М.: Прогресс, Феникс, 1991) ориентирующей художника на использование всех (существующих ныне и существовавших ранее) стилей в собственном творчестве. Авторами концепции всёчества были М. Ларионов, М. Ледантю, Кирилл и Михаил Здановичи.

9 Из стихотворения К. Бальмонта 'Нежнее всего'.

10 Цитируется финальные строки статьи Анненского 'Умирающий Тургенев (Клара Милич)'. КО, с. 43.

11 Цитата из вступления к 'Книге отражений'. Курсив Д. Крючкова.

12 Цитата из стихотворения Анненского 'Киевские пещеры' (СиТ 90, с. 100).

13 Бенвенутто Челлини (1500-1571) - выдающийся итальянский скульптор, живописец, ювелир и музыкант эпохи Ренессанса.

14 Цитата из стихотворения Анненского 'Человек' (СиТ 90, с. 134).

вверх

В. Р. Ховин
Поэзия талых сумерек
(И. Анненский)

Виктор Романович Ховин (1891-1944) - литературный критик, журналист, издатель. Основатель и редактор альманаха интуитивной критики и поэзии "Очарованный странник" (1913--1916, 10 выпусков), рупора эго-футуристов. С 1924 г. в эмиграции. В 1926 г. в Париже открыл издательство и книжный магазин с тем же названием. Весной 1944 г. отправлен в лагерь Освенцим-Аушвиц, где и погиб.
Страница Википедии

"Критик-интуит <В. Р. Ховин> претендовал на место главного теоретика футуризма и одновременно реального продолжателя дела Иннокентия Анненского".
Кацис Л. Ф. Владимир Маяковский: Поэт в интеллектуальном контексте эпохи. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 98.

Источник текста (первая публикация): Очарованный странник. Альманах интуитивной критики и поэзии. Вып. 4. Пг., 1914. С. 8-10. PDF в библиотеке "ImWerden"

Незначительная редакция (запятые, опечатки).

8

Среди измен, среди могил
Он, улыбаясь, сыпал розы,
И в чистый жемчуг перелил
Поэт свои немые слезы.
И. Анненский¹

Поэзия блёкло-призрачных сумерек, зеленовейной пробуждающейся весны и позолоченной ранней осени, замирающих звонов и идущих из безбрежности шумов...

Поэт талых красок, стоящий у грани небытного, в лунно-сребристых или закатно-жёлтых солнечных лучах призрачное, тающее, дымчатое...

И в этой истоме таянья и замирания - источник томительно-острых, болезненных переживаний поэта; в этом прозревает он "не нашу связь", "лучезарное слияние", слияние с небытным, с ничем и в то же время с чем-то бóльшим, чем данное, видимое и осязаемое. Красота утрат, упоение воспоминанием и враждебность чёткости, данности, вот мир творческих переживаний поэта.

То полудня пламень синий,
То рассвета пламень алый,
Я ль устал от четких линий
Солнце ль самое устало...
Но чрез полог темнолистный
Я дождусь другого солнца
Цвета мальвы золотистой
Или розы и червонца.
Будет взорам так приятно
Утопать в сетях зеленых,
А потом на темных кленах
Зажигать цветные пятна.²

Яркость красок, резанность и чёткость линий, как это ни странно, но в этом для поэта - мёртвость, застылость, и в этой застылости рождается боязнь самому "застывая онеметь". Потому-то чужая ему "грузная" зима - от неё даже дыму не уйти в облака", чужое яркое солнечное лето, ибо душа поэта просит не алых роз, а "роз поблёклых, гиацинтов небывалых, лилий, плачущих на стёклах". И если говорит он о днях, то, конечно, о мягких и осенних днях, если говорит о солнце, то, конечно, о солнце, струящем свои бледно-холодные лучи сквозь цветные узорчатые стёкла храма. Но враждебный застылости одинаково враждебен поэт и шуму, даже "намёкам шума", и средь взвизгов и громыханий действительности тоскует он только о том, чтобы "молча в полутьму уводила думу дума". Шумы, так же как и онемелость, мешают глубокому поэтическому созерцанию, подавляют упоение томящими воспоминаниями и красотой утрат.

                                  ...Пойми: никто
Ему не нужен. Вот, Силен, что страшно,
Живёт в мечтах он, сердцем горд и сух...
И музыкой он болен.

Так говорит нимфа о Фамире*, и Анненскому тоже никто не нужен, - живёт в мечтах и музыкой он болен, болен струнными лунными осеребрениями, свивающими хороводы бледных печальных теней.

* Фамира-Кифарэд. Вакхическая драма.

"Лучей, одних лучей, Там музыка - взы-

9

вает Фамира, и в этом взыве тоска Анненского.

                                     Живу я
Для чёрно-звёздных высей; лишь оне
На языке замедленном и нежном,
Как вечера струисто-светлый воздух,
Мне иногда поют. И тот язык,
Как будто уловив его созвучья,
Я передать пытаюсь, но тоской,
Одной моей тоскою полны струны.

Его тоскою полны струны, его тоскою звучат и жёлтые сумраки золотистой осени, и сиреневая мгла, и закатное мленье Мая, ею трепещут и зеленовейные сады, и томительно безбрежные выси... Но, тоскуя, он всё же не бежал, терзаемый мукою обыденности.

"Жалкого слова не трусь", и он не трусил; в мире будничного, в этом омуте безликом, рассыпал он алмазности слов своих и "ритмами дышал, как волнами кадил", ибо таков был его поэтический темперамент, ибо петь нельзя не мучась.

..." И было мукою для них, что людям музыкой казалось". И свою муку воплотил поэт в печально-нежных ритмах своей поэзии, свою муку, излучённую в закатные сумерки и дымные облака вдохнул он в"бело-тревожные слова"свих строф. И струны пели...

Струны пели, а там наверху улыбалось своей непроницаемой и далёкой улыбкой лицо Зевса; ведь улыбалось оно и тогда, когда подымал Фамира своё окровавленное лицо к бездонному небу и молился ему. И Зевсова улыбка - утверждение будничности, постылости бытия.

Счастье,  яркое солнце и наглые маки - только маска, скрывающая будничность и потому-то милее уходящее или не пришедшее. Уходящее, рождающее муку воспоминаний, не пришедшее, рождающее муку невозможного. И "нет конца и нет начала тебе тоскующее я", и пусть Силен говорит Фамире о красочном, горящем перламутрами и розами мире, ответом ему будет: "лучей, одних лучей, там музыка"... Но музыка не была для него обманом, а жизнь в мечтах о ней не была успокоением, и не яркие маки были символом жизни, а похоронные звоны осени и жёлтые лучи умирающего солнца. В своём гордом одиночестве болел он музыкой, но звучала она в таинственной пустоте и безобманности бытия.

"Господа, я не романтик, - пишет Анненский, - я не могу, да и вовсе не хотел бы уйти от безнадёжной разорённости моего пошлого мира. Я... посетил такие сомнительные уголки, что звёзды и волны, как ни сверкай и не мерцай они, а не всегда-то меня успокоят"³. И болеющий тоской, томящийся в обыденности постылого бытия, он всегда оставался романтиком и, не успокоенный, не изменял он своему лирическому я, -- тоскующему я.

Поэт и учёный-филолог, переводчик Еврипида, типичный представитель громадной культуры русского декаданса, Анненский остался в стороне от большинства поэтов, представителей той же культуры, остался в стороне от тяготения их к философической теоретизации, к поэтической схоластике и преодолевающим миропониманиям. И потому-то в хвалебных статьях Г. Чулкова, М. Волошина и В. Иванова об Анненском⁴ сквозь видимое приятие поэта чувствуется осуждение ему. Импрессионизм и крайний субъективизм, мешающий установлению истин религиозного и символического порядка, отсутствие в его поэзии "многозначительных слов", которые приближали бы нас к миру более глубокому и более реальному, бегство от принудительного канона школы - вот к чему сводится это осуждение, одинаково характеризующее как и самого поэта, так и творческие устремления нашего времени.

"Не всё ли нам равно, активно ли страстный у поэта темперамент или пассивно и мечтательно-страстный. Нам важна только форма его лирического обнаружения"⁵ - писал Анненский. И не всё ли нам равно, к каким словам и истинам пришёл поэт и каков был его творческий метод, важно лишь одно, оправданы ли они лирически. И Анненский оправдал и свой метод, и свои слова, и свои истины, оправдал их своей поистине художнической совестью, не искушённой ни принудительными канонами, ни многозначительностью слов.

И был бы верно я поэт,
Когда б выдумывал себя...
И был бы мой свободный дух...
Теперь не "я", он был бы Бог...⁶

Но Анненский был, конечно, поэтом, и был им потому, что не выдумывал себя, потому, что оскорбительным было для него ограничение своего лирического я каким-либо определённым миросозерцанием, оскорбительным было подавлять произвол творческого вдохновения и свободу стиха верностью рецептам школьных методов. И то, что называют импрессионизмом в творчестве Анненского, т. е. недоговорённость и прикровенность его поэзии, явилось результатом категорического требования его лирической индивидуальности, и, конечно, не импрессионизм привёл поэта к ропоту, унынию и горькому скепсису*, а наоборот, эти настроения должны были привести к прикровенности его поэзии.

* О поэзии И. Ф. Анненского. В. Иванов. "Аполлон" 1910 г. ? 4.

10

Своим поэтическим постижением не уверовал он в значительность непризрачного мира явлений так же, как не найдя в себе религиозного пафоса, не уверовал и в значительность потустороннего, но тайна души, тайна тоскующего я была для него несомненной. 'Я, которое хотело бы стать целым миром, раствориться, разлиться в нём, я, замученное сознанием своего безысходного одиночества, неизбежного конца и бесцельного существования'⁷ - таково я современности, и в этих строках из статьи о Бальмонте в сущности - желание интуитивно восстановить свою лирическую индивидуальность. А в другом месте в статье 'Изнанка поэзии', Анненский снова говорит о бесцельности существования, о подневольном участии в жизни и о том, что мечтатели имеют с жизнью своё чисто мечтательное общение, в котором каждый чувствует себя не только господином жизни, но и её солнцем ... и чем бесцветнее самый фон моего существования, тем ярче будет сиять ... моё солнце'⁸. Бесцельное существование - с одной стороны, и чисто мечтательное общение с миром - с другой, я, замученное одиночеством, стремящееся стать целым миром, и замкнутость одиночества, подполье тоскующего я, дышащего ритмами, рассыпающего из своей кошницы алмазные слова и ещё более болеющего алмазностью этих слов в опустошённом мире...

Наивно желание поэта убедить нас в том, что его творческое я, его прекрасное солнце светило не в подполье, наивно желание налгать нам, что он точно обладал жизнью. Наивно это слово "налгать", ибо нельзя поверить его лжи; в сущности, и лгать-то он не собирался, а писал так, желая уверить нас, что не струсил он жалкого слова, не бежал жизни, и что не "зелёной жвачкой" были его мечтания. Из своего подполья жадными глазами смотрел поэт на жизнь, влекущую к себе призразными мимолётными соблазнами, а за ними прозревал он немую черноту, нудную пустоту бытия и Зевсову клыбку, томящую своей неразгаданной значительностью. И прозрачно-прикровенными, мучительно-простыми словами говорил он об опустошённости мира...

В критических статьях, в которых Анненский всегда оставался поэтом, он много писал об эстетических критериях речи и оправдывал законность словотворчества. В его поэзии попытки творчества новых слов - крайне редки и несмелы, и не ими, всё же почти всегда вдохновенно-выразительными, осиянна поэзия Анненского, а повышенным чувством речи, художественной цензурой слов, вытекающей из чувствования самодовлеющей эстетической ценности их.

Есть слова. Их дыханье - что цвет:
Так же нежно и бело-тревожно...⁹

И всё в мире внешнем, и всё в мире внутреннем различалось поэтом только по цвету, по окраске, по тонам и цветовым нюансам. В драме "Фамира-Кифарэд" даже сцены окрашены, каждая в свой цвет: сцена тёмно-сапфирная, сцена белых облаков, темно-золотого солнца, лунно-голубая, заревая. Влюблённый в блёклость, для того, что близко и желанно ему, находил он особо прекрасные, особо нежные и мягкие сочетания тонов и сплетал фату "прозрачно-травянистую", которою овуалено всё его творчество.

И не только прекрасные сочетания тонов, но и прекрасные сочетания нежных и мягких слов вплетал он в эту фату.

По жёлтому шёлку ковров, сотканных из опавших осенних листьев, блуждал печальный певец тоскующего я, и эпиграфом к закатно-струнной мелодии его песен могут быть слова:

'если вольное страдание сознательно бесцельно ... оно удел только избранных.
И только избранные умирают молча в одиноком изумлении'¹⁰...

= = = = =

1 Из "Рождение и смерть поэта".

2 "Миражи", без последнего четверостишья.

3 "Мечтатели и избранник" ("Вторая книга отражений").

4 Имеются в виду статьи: "Траурный эстетизм. И. Ф. Анненский - критик" Г. И. Чулкова, "И. Ф. Анненский - лирик" М. А. Волошина, "О поэзии Иннокентия Анненского" Вяч. И. Иванова.

5 "Бальмонт - лирик" ("Книга отражений").

6 Неточные цитаты из стихотворения "Человек".

7 "Бальмонт - лирик" ("Книга отражений").

8 "Мечтатели и избранник" ("Вторая книга отражений").

9 Из стихотворения "Невозможно".

10 "Белый экстаз" ("Вторая книга отражений").