Начало \ Именной указатель \ А. Г. Горнфельд

Сокращения

Обновление: 01.06.2016

ГОРНФЕЛЬД
Аркадий Георгиевич

(1867-1941)

Литературовед, критик, переводчик. В эпоху "первоначального декадентства" пытался сблизиться с журналом "Северный вестник", чему помешали идейные разногласия с редактором А. Л. Волынским. Называя себя "разумным индивидуалистом", Горнфельд понимал, что наследство 60-х годов требует "модификации", методология современной критики - обновления, новые течения в литературе - внимания. В начале 1895 г. П. П. Перцов познакомил Горнфельда с редакцией "Русского богатства", где он начал публиковаться. "Для Вас не секрет, - писал 17 ноября 1896 г. Н. К. Михайловскому, - что я не солидарен с редакцией в теоретических вопросах моей специальности - поэтики. Но люди для меня важнее всего..." (ИРЛИ, ф. 181, оп. 1, д. 177). Позже Горнфельд называл себя учеником не только А. А. Потебни, М. Лацаруса, А. Н. Веселовского, но и Михайловского.

В 1904-18 он член редакции "Русского богатства", помощник Короленко по отделу беллетристики и критики. У Горнфельда не было темперамента критика-публициста, организаторского и редакторского 'пафоса', как признавался он сам, мечтая 'бросить всё, написать большую теорию словесности', ибо как редактор годился в качестве третьего лица возле Короленко и П. Ф. Якубовича, 'а обстоятельства выталкивают меня на первое место' (письма к Короленко от 12 сентября 1910 г. и 23 октября 1915 г. - ГБЛ, ф. 135/II, к. 21, д. 36 и 37). Однако работа в журнале дала опыт и имя. Главные статьи по теории словесности Горнфельд написал для словаря Брокгауза и других энциклопедий, а также для сборников 'Вопросы теории и психологии творчества'. Любая статья или рецензия Горнфельда (только в 'Русском богатстве' их более 500) строилась на теоретической базе, в стремлении избежать легковесности и импрессионизма. Короленко писал: 'Вы положили начало и русско-бог<атенской> критике' ('Письма В. Г. Короленко к Горнфельду', Л., 1924, с. 22).
Критическая продукция Горнфельда обширна. Его статьи, как правило, снабжены аппаратом доказательств и отличаются острой словесной формой. В меньшей степени он владел убеждающим пафосом и был преимущественно критиком-аналитиком. В реалистической литературе большую внутреннюю близость чувствовал к Чехову и Короленко, в модернистской - к Сологубу, интерес к пессимизму которого, по мнению А. Б. Дермана, был вызван у Горнфельда 'усталостью от жизненной обиды' (ЦГАЛИ, ф. 155, оп. 1, д. 296, л. 25 об.). Многое в его жизни, небогатой внешними событиями, определялось тем, что он был калекой: горбуном с больными ногами.
Горнфельда ценили в разных литературных лагерях. И. Ф. Анненский назвал его 'чутким, самобытным и искуссным' критиком (см. письмо ниже). Горнфельд - автор рецензии на "Вторую книгу отражений" и одновременно некролога (см. ниже), где высказал недоумение по отношению к книге Анненского, обычное, впрочем, для народнического круга "Русского богатства". В 1915 г. осуществил первый русский перевод "Тиля Уленшпигеля" Ш. де Костера ("Русские записки", ? 1-6; под псевд. Б. Ю. Коршан). Горнфельд сохранил и передал в Пушкинский Дом архивы "Русского богатства" и Н. К. Михайловского.

По материалам статьи (фото - там же):
М. Г. Петрова // РП 1. С. 637-638.
Страница Википедии
См. об А. Г. Горнфельде подробнее статью Александра Молодцова:
http://triumfator.ucoz.ru/publ/7-1-0-27

А. Г. Горнфельда также можно увидеть в архиве на коллективных фотографиях сотрудников и редакции журнала "Русское богатство".

А. Г. Горнфельд написал письмо в адрес редакции РБ по случаю смерти Н. Ф. Анненского, см. фрагмент.

1. III 1908

Царское Село,
д. Эбермана

Многоуважаемый Аркадий Георгиевич.

Очень благодарю Вас за присылку Вашей интереснейшей книги1. Я прочел ее, стараясь поставить себя на ту точку зрения, которую Вы рекомендуете своему читателю. Мне кажется, что относительно Л. Андреева мне удалось проследить за некоторыми перебоями в Ваших отзвуках на его творчество2. Но, вообще, отчего Вы не дали дат? Дневник критика3 - ведь это была бы настоящая находка. Особенно такого, как Вы: чуткого, самобытного и искусного. По-моему, у Вас есть одно большое преимущество перед другими нашими "критиками" (ох, это александрийское слово, как плохо оно выражает свою современную сущность!4). Вы умеете избежать того иронического парадокса, который в анализах наших так часто противополагается патетическому парадоксу поэта: Вы сумели не быть иронистом, даже говоря о Сологубе5, пафос которого я назвал бы поистине вызывающим.

Чрезвычайно симпатично мне в Вашем таланте и то, что вместо антитез у Вас часто находишь оттенки. Как утомительны, напр<имер>, эти вечные контрасты Мережковского6 и как хорошо то, что Вы сказали о гневе и злобе7. И это верно, Достоевский вовсе не гневен, - он именно злобен. И разве бы дал себе он, этот самоистязатель, обличье благородства?

Еще раз благодарю Вас за Вашу книгу. Часто буду в нее заглядывать.

Искренно Вам преданный
И. Анненский

КО, с. 476-477. Автограф: ГПБ, ф. 211, ед. хр. 313.
1.
...благодарю Вас за присылку Вашей... книги. - Речь идет о книге Горнфельда "Книги и люди" (СПб., 1908). Книга состоит из нескольких разделов: "Литература в современности", "Из недавнего прошлого", "К теории литературы", "Маленькие панегирики".
2. ...относительно Л. Андреева... на его творчество. - Творчеству Андреева в книге Горнфельда посвящены две статьи - "Мелкие рассказы Л. Андреева" и "Тьма Леонида Андреева". Во второй из них сформулирована основная мысль Горнфельда: "Всегда вместо воплощенной жизни он дает мораль в действии; всегда занят не столько людьми, сколько их обнаженными сущностями; всегда ставит этические вопросы... не освещая их пламенем психологических переживаний. Он захватывает читателя, а не его люди. <...> Есть люди вообще - нет их индивидуальности; есть метафизика, этика, политика, есть даже гигиена: все - кроме психологии" (с. 182);. С этими взглядами Горнфельда в известной мере перекликаются взгляды Анненского на творчество Л. Андреева. См. статью "Иуда, новый символ", а также письмо к А. Н. Анненской 16.ХII 1908 г.
3. Дневник критика... - В книгу Горнфельда, которую сам автор называет "литературным дневником", вошли статьи разных лет. Именно в связи с этим Анненский полагает, что было бы целесообразно датировать каждую статью.
4. ...слово... плохо... выражает свою современную сущность! - χριτιχη - "искусство разбирать, судить". Анненский имеет в виду, по-видимому, прежде всего крайнюю субъективность современной ему критики.
5. ... говоря о Сологубе... - Речь идет о статье "Недотыкомка", посвященной анализу романа Сологуба "Мелкий бес". Видимо, Анненскому близка горнфельдовская оценка романа. Горнфельд пишет: "Едва ли во всей всемирной литературе есть создание более нелепое, более уродливое и отвратительное, более недействительное при всей своей обыденности, чем этот Передонов..." (с. 33).
6. ...эти вечные контрасты Мережковского... - Имеется в виду статья Горнфельда "Господин Мережковский и черт", посвященная книге Мережковского "Гоголь и черт". Горнфельд с иронией пишет о навязчивости противопоставлений в творчестве Мережковского.
7. ...как хорошо то, что Вы сказали о гневе и злобе. - Горнфельд пишет: "В своей работе о "Бесах" г. Волынский назвал роман Достоевского "книгой великого гнева": великое недоразумение, - критик забыл об одной необходимой черте гнева, которой нет в страстных обличениях "Бесов". В гневе есть благородство, - которого нет в злобе. <...> И достаточно вспомнить о Кармазинове - этой гнусной, злобной и совершенно откровенной карикатуре на Тургенева, - чтобы видеть, как мало к "Бесам" подходит название, говорящее о возвышенном чувстве всегда благородного гнева. Это книга великой злобы, - что не мешает ей быть книгой великой мысли: соединение, свидетельствующее о страшной человеческой "широкости", быть может, более разительно, чем карамазовское примирение "идеала содомского" с "идеалом Мадонны"" ("Книги и люди". СПб., 1908, с. 271-272; статья "Новое о Достоевском").

 

Рецензия
И. Ф. Анненский. Вторая книга отражений. Спб. 1909. Стр. 135. Ц. 80 к.

Источник текста: РБ, 1909, ? 12, отд.II, с. 96-98.
Рецензия одновременно является некрологом. Опубликована без указания авторства. Фото 1909 г.: Письма II, вкл.

Пред свежей могилой автора приходится говорить о новом сборнике критических статей И. Ф. Анненского. Едва два года прошло с тех пор, как мы на страницах 'Русского Богатства' приветствовали его превосходный 'Театр Еврипида' и выражали надежды видеть вскоре законченным этот классический нужный русскому читателю труд; но надеждам этим не суждено сбыться, и именно 'Театр Еврипида' показал, как много мы потеряли в покойном ученом. Это был классический филолог нового типа, какие уже не редкость в Германии, но непонятными исключениями являются у нас, где самая постановка классицизма в образовательной системе является залогом его непонимания и отчужденности. Школьным педантом, чуждым жизни, скучным кладезем бесплодной учености представляется нам до сих пор - в сущности, не по нашей вине - ученый филолог; и тем выше должны мы ценить исключительных знатоков классической литературы, которые умеют раскрыть пред нами смысл и красоту дохристианского творчества южной Европы. Такого знатока и глубоко культурного писателя обличали в покойном исследователе его переводы и монографии. Критические очерки, с которыми он выступил не так давно, казалось, показали в нем нечто новое и неожиданное. Чем-то противоречивым, не вяжущимся с общим его обликом казались его статьи о новой - по преимуществу русской - литературе, собранные в двух книгах 'Отражений'. Претенциозной казалась их манера, ненужно-туманным их язык, неожиданными и необоснованными их 'модернистские' тенденции, разрозненным и случайным - подбор тем. В известной степени все это не только казалось, но и было. Важнее, однако, было то, что сквозило из-за всего этого. На упрек в случайности тем автор с спокойным достоинством отвечает в предисловии ко второй книге 'Отражений': 'книга моя, хотя и пестрят её разные названия, вовсе не сборник. И она не только одно со мной, но и одно в себе. Мои отражения сцепила, нет, даже раньше их вызвала моя давняя тревога. И все их проникает проблема творчества, одно волнение, с которым я, подобно вам, ищу оправдания жизни'. Странным может казаться это искание смысла жизни, её оправдания - где? - в панегирике Бальмонту; но оно не только глубоко искренне, оно и серьезно, оно и в самом деле вызнано 'давней тревогой'. Не все ли равно, какой уголок человеческого творчества стараемся мы осмыслить, если в процессе этого осмысления раскрывается нам иной, более общий, более важный смысл. А работа над Бальмонтом - и над другими представителями символизма, вплоть до самых ничтожных, - была для автора именно попыткой осмыслить их, вложить свои переживания в их податливые образы, оправдать своей теорией их причудливости. Здесь слишком многое требует возражений: слишком многое, порожденное слабостью, было в теоретическом оправдании неожиданно и неосновательно представлено сильным. Несмотря на то, что покойный исследователь выступал, как поэт-переводчик и самостоятельный лирик, в его критике, несмотря на её лирические формы, явно перевешивал рационализм; и этот рационализм нередко переоценивал как раз то, что требовало для своей правильной оценки не верной теории, а верного чутья. Но теория была верна, метод был правилен, и, не соглашаясь с оценками и выводами статей И. Ф. Анненского о декадентах, можно многое в них признать, можно многие попытки рационализировать поэтическую форму, перевести её бессознательную выразительность в формулы сознательной мысли, признать очень удачными. И это относится также к другим статьям покойного критика. Не легко с ними освоиться и подчас еще труднее согласиться; они обращаются к очень немногим, подготовленным и специальным знанием предмета, и общим образованием. Статьи о Достоевском, например, предполагают в читателе положительно исключительное знакомство с ним. Но тот, кто, пройдя сквозь толщу этого напряжённого стиля, пробьется до скрытой под ним напряженности мысли, тот признает её серьезность, её пафос и едва ли будет иметь основание пожалеть о духовной работе, потраченной на это. Он будет в общении с мыслящим человеком, трогательно любившим литературу и в ней искавшим ответа на основные вопросы жизни.

А. Г. Горнфельд, уже в советское время, стал фигурантом неприятной истории, связанной с О. Э. Мандельштамом, о чём свидетельствуют злобные выпады последнего, см. ниже. Впрочем, О. Э. Мандельштам регулярно становился центром неприятных историй, участниками которых в разное время были, например, М. А. Волошин и А. А. Ахматова. Вот как об этом пишет О. Э. Мандельштам:

Все произведения мировой литературы я делю на разрешённые и написанные без разрешения. Первые - это мразь, вторые - ворованный воздух. Писателям, которые пишут заведомо разрешённые вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в доме Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда.
Этим писателям я запретил бы вступать в брак и иметь детей. Как могут они иметь детей? - ведь дети должны за нас продолжить, за нас главнейшее досказать - в то время как отцы запроданы рябому чёрту на три поколения вперёд.

К числу убийц русских поэтов или кандидатов в эти убийцы прибавилось тусклое имя Горнфельда. Этот паралитический Дантес, этот дядя Моня с Бассейной, проповедующий нравственность и государственность, выполнил социальный заказ совершенно чуждого ему режима, который он воспринимает приблизительно как несварение желудка.
Погибнуть от Горнфельда так же смешно, как от велосипеда или от клюва попугая. Но литературный убийца может быть и попугаем. Меня, например, чуть не убил попка имени его величества короля Альберта и Владимира Галактионовича Короленко. Я очень рад, что мой убийца жив и в некотором роде меня пережил. Я кормлю его сахаром и с удовольствием слушаю, как он твердит из 'Уленшпигеля': 'Пепел стучит в мое сердце', перемежая эту фразу с другой, не менее красивой: 'Нет на свете мук сильнее муки слова'. Человек, способный назвать свою книгу 'Муки слова', рожден с каиновой печатью литературного убийцы на лбу.
Я только однажды встретился с Горнфельдом в грязной редакции какого-то безыдейного журнальчика, где толпились, как в буфете Квисисана, какие-то призрачные фигуры. Тогда еще не было идеологии и некому было жаловаться, если тебя кто обидит. Когда я вспоминаю то сиротство - как мы могли тогда жить! - крупные слезы наворачиваются на глаза. Кто-то познакомил меня с двуногим критиком, и я пожал ему руку.
Дяденька Горнфельд! Зачем ты пошел жаловаться в 'Биржевку' в двадцать девятом советском году? Ты бы лучше поплакал господину Пропперу в чистый еврейский литературный жилет. Ты бы лучше поведал свое горе банкиру с ишиасом, кугелем и талесом.

Осип Мандельштам. Четвёртая проза. М., СП Интерпринт, 1991, с. 192-193.

 

Начало \ Именной указатель \ А. Г. Горнфельд


При использовании материалов архива просьба соблюдать приличия
© М. А. Выграненко, 2005-2016
Mail: vygranenko@mail.ru; naumpri@gmail.com

  Яндекс цитирования