Начало \ Написано \ Чуковский К. И. - статьи

Сокращения

Обновление: 20.06.2010

Чуковский К. И.

страница автора

Об эстетическом нигилизме.
О короткомыслии.

Источник текстов: Чуковский К. И. Собр. соч. в 15-ти томах, т. 6. М., "Терра"-Книжный клуб, 2002. С. 382-384; 539-545.
Тексты предоставлены Дарьей Авдеевой, соавтором ресурса "Отдав искусству жизнь без сдачи..." о жизни и творчестве семьи Чуковских, за что ей искренняя признательность.
Примечания, сноски и комментарии приводятся по тексту источника с незначительной правкой в соответствии с размещением.

Об эстетическом нигилизме
И. Ф. Анненский. 'Книга отражений' СПб., 1906

I

В этой книге где-то говорится о 'коршуне Промефея'. Очень это выразительно для автора. Все говорят Прометей, а он - Промефей. Никто ему не указ. Он захочет, - напишет утонченнейший essai о Бальмонте (стр. 213), захочет - сочинит суконнейшую статью о суконнейшем Писемском (75-111). То посвятит чеховским 'сестрам' стихотворение в прозе - прелестное стихотворение (169), то побрюзжит насчет 'современной драмы настроений с ее мелькающими в окнах свечами, завываниями ветра в трубе, кашляющими и умирающими на сцене' (стр. 83). Захочет - и, на зависть Скабичевскому, отдает десять страниц 'характеристике' Анания Яковлева из 'Горькой судьбины', а захочет, - и выкрикнет: - 'Сумасшедший это, или это он, вы, я? Почем я знаю? Оставьте меня. Я хочу думать. Я хочу быть один' (стр. 37). Капризен очень г. Анненский. Трудно с ним будет г. А. Б. из 'Мира Божьего'. Кто он, - декадент, толстовец, член партии правого порядка? А темы г. Анненского! - Музыкален ли гений Толстого? - Как отразилась болезнь Тургенева на его 'Кларе Милич'? - Параллель между королем Лиром и гоголевским 'Носом'. - Виньетка на серой бумаге к 'Двойнику' Достоевского. - Красочные, отвлеченные, оксиморные и перепевные сочетания у К. Д. Бальмонта.

Воистину Промефей - этот г. Анненский. И рад он этому и кокетничает этим.

II

Книга его - интимнейшее создание в области русской критики. Это даже не книга, а листки из записной книжки, записки из подполья. И. Ф. Анненский - это так необычно в русской критике! - ничего не доказывает, ни с чем не спорит, ни с кем не полемизирует. Он просто отмечает на полях любимых книг свои впечатления, свои мечты, свои догадки, свои заветнейшие, порою неуловимые мысли - мысли подпольного человека. - 'Я человек больной, я злой человек, - всякой своей строкой говорит он, -непривлекательный я человек. Думаю, что у него 'болит печень'. Очень болит. В книжке своей он пишет только о любимых своих писателях, но посмотрите, как терзает он этих любимых. Как радуется, как потирает он руки, открывая, например, что светлая повесть о Кларе Милич порождена предсмертными страданиями и что в муках зачат развеселый гоголевский 'Нос'.

О 'Господине Прохарчине' он так и признается: - 'Я люблю (заметьте это люблю) и до сих пор перечитываю эти чадные, молодые, но уже такие насыщенные мукой страницы, где ужас жизни исходит из ее реальных воздействий' и т. д.

Этюд г. Анненского о 'Власти тьмы' - чуть ли не самое злое и самое желчное, что было сказано о Толстом. И тем злее самое это злое, что вытекает оно из восторженного: - 'В чьей деятельности было больше дерзания? Чей анализ был глубже и бесстрашнее? - Но не будем закрывать глаза на цену этого дерзания и этого мужества. Сквозь Митрича я вижу не ересиарха, я вижу и не реалиста-художника. Я вижу одно глубокое отчаяние. Вот она черная бездна провала, поглотившая все наши иллюзии: и героя, и науку, и музыку... и будущее... и, страшно сказать, что еще поглотившая...' (стр. 120).

Как подпольный человек радовался своей зубной боли, так и г. Анненский радуется, когда настигнет у Достоевского 'бездны ужаса не только в скверных анекдотах, но даже в приключениях под кроватью в жанре Поля де Кока' (стр. 46). Ликует, злорадствует, ибо относится к этим безднам не как к журнальным схемам, а как к собственным страданиям. У него, повторяю, дневник.

III

До сих пор журнальная критика была и парламентом, и университетом, и революционной баррикадой. Теперь- критика будет подпольем. Теперь, когда для баррикад найдены Московские улицы, а для парламента -Таврический дворец, критика наконец-то может уйти к себе в подполье и освободиться от тяжелых оков свободолюбия. Больше уж ей не придется брать свой журнальный вандализм критерием для творений великого и мудрого народа.

Теперь, чуть придет свобода, - а она придет через год, через пять, - конец этому владычеству гг. Протопоповых, Скабичевских, Богдановичей, - и как их еще зовут.

Пусть себе они идут в парламент, но что им делать в искусстве! До сих пор им некуда было идти - и они поневоле все свои парламентские дебаты о лошадиных и безлошадных вели под видом критики Фета или Достоевского.

Теперь критике нужно подполье. Там искусства не делают лозунгом политической борьбы. Там страдают искусством, радуются искусству, там -

A thing of beauty is a joy forever (Keats)*.

* Прекрасное пленяет навсегда (Китс) (англ.)

Порою его там отражают. И вот 'книга отражений'. Первая книга будущего подполья.

В подполье знают тайну самоцельного духа. Утилитаризма там чуждаются, как и в подполье Достоевского. И о Бальмонте там знают, что 'Son influence sur notre jeune littérature a deja été considérable. Elle ira tous les jours grandissante. Salutaire? Néfaste? Qu'importe! Elle nous apporte de nouvelles matières à penser, de nouveaux motifs de vivre'.*
* Его влияние на нашу молодую литературу и до сих пор было значительным. Оно будет расти с каждым днем. Благотворно? Пагубно? Не важно! Он дал нам новые темы для размышлений и новые жизненные побуждения (фр.)

А выше этих nouvelles matières да nouveaux motifs не знает подпольный нигилизм ничего. Так же как и в старину, подполье бунтует против бентамовской таблицы умножения. Для него - призыв к столу больше хлеба и колокол выше колокольни. Духовное творчество является вещью в себе - вот скрытый постулат подполья. Для него 'в этом и лежит залог широкого развития сил человеческого духа в области эстетической, а также и ее законнейшего самодовления' (стр. I8).

А что выше всех nouveaux motifs - выше и колокола, и колокольни - подполье не знает. В подполье темно и душно1.

1. Конечно, я взял г. Анненского в идеальном его направлении. Мне кажется, что критика должна брать писателя не в его отклонении от себя, а, напротив, в его приближении к себе. Я знаю, нервозность г. Анненского часто фальшива, его пафос подделен, интимный стиль его часто переходит в вульгарный. Многое произвольно и не оправдывается даже формой, которую он отвоевал себе. Знаю я также, что не все у него от Промефея, а кое-что и от Мережковского. То, например, послышится 'Гоголь и черт', то 'Толстой и Достоевский'. А нижеследующая цитата, разве не вся она из Михайловского: 'В учении Толстого есть одно недоразумение или, может быть, противоречие, лишь иллюзорно прикрытое: это учение, ждущее от людей смирения, само основано на гордыне. Кто смеет встать между мною и моей правдой? Бог во мне и нигде более'. Все это я прекрасно вижу, но пытаюсь постичь писателя в его лике, а не в его лице, в утверждении, а не в отрицании его духа.

Печатается по: Весы. 1906, 3/4. с. 79-81.
История этой рецензии Чуковского подробно изложена в статье И. Подольской 'Я почувствовал такую горькую вину перед ним...' (Вопросы литературы. 1979, 8).
<...>...второй публикацией об Анненском <почему второй? - есть ещё статья "О короткомыслии", см. ниже> стал написанный Чуковским его некролог <их было два>, который публикуется далее, но чувство вины перед памятью выдающегося поэта, переводчика и критика так и не покидало его до конца жизни. Подробный мемуарный очерк об истории своих отношений с Анненским Чуковский написал незадолго до смерти, он публикуется в составе дневника (см. Т. 13 настоящего издания). (Видимо, речь идет о "Смутных воспоминаниях об Иннокентии Анненском").
В начале рецензии Чуковский перечисляет статьи, которые вошли в первую 'Книгу отражений' <...>
г. А. Б. из 'Мира Божьего' - псевдонимом А. Б. на страницах народнического журнала 'Мир Божий' подписывал свои статьи критик народнической ориентации Ангел Иванович Богданович (1860 - 1907).

 вверх

О короткомыслии

На наших глазах вымирает один из существенных родов российской журнальной словесности - литературная критика.

Правда, как раз в последнее время появилось особенно много подобного рода произведений, но они-то и свидетельствуют о своем полнейшем вырождении. Если взять, например, недавно вышедший томик критических статей г. Айхенвальда 'Силуэты'1 или 'Книгу отражений' г. И. Ф. Анненского2, то нетрудно убедиться, что критическими статьями они зовутся только потому, что названия юриспруденция или двойная бухгалтерия еще меньше подходят к ним.

Главное, что характеризует подобные книги, это произвольность их тем и сюжетов. Г. Анненский, например, спрашивает: музыкален ли гений Толстого? И, ответив на этот вопрос, немедленно задает новый: что общего между гоголевским 'Носом' и шекспировским 'Королем Лиром'? А затем тотчас же: как отразилась болезнь Тургенева на 'Кларе Милич'? И так далее. Г. Айхенвальд, со своей стороны, с такой же легкостью от Гаршина идет к Баратынскому, от Короленко к Грибоедову, - и всюду он свой человек, со всеми по-домашнему и с каждым говорит на его языке, но зачем ему нужно ходить к каждому поочередно, и почему именно к Грибоедову, а не к Фонвизину, и где связь между одним его визитом и другим, - этого никто никогда не поймет. Как люди тонкие и проницательные г.г. Айхенвальд и Анненский умеют открывать скелеты в каждом посещаемом доме (это тоже особенность новой критики, поведшаяся от Льва Шестова и Д. Мережковского - открывать скелеты в шкафах. Сколько их открыто у Ницше, у Толстого, у Чехова!) и до той поры рыться в потаенных комнатах каждого художественного творения, пока, наконец, оттуда

Adventavit asinus
Pulsher et fortissimus,
Sarcinis aptissimus.
3

И делают это так умело, что осел этот не может не появиться, появление его прямо-таки неизбежно, но зачем он появился и что с ним делать, и куда его вести - никто из них не знает - и, главное, решительно не желает знать.

Г. Анненский, например, успел в своей книжке вывести на свет Божий целую плеяду таких 'ослов'. Даже в Митриче Толстого, таком величавом и стихийно-ясном, г. Анненскому удалось подсмотреть 'глубокое отчаяние, черную бездну провала, поглотившую все наши иллюзии: и героя, и науку, и музыку... и будущее... и, страшно сказать, что еще поглотившую'. В радостной 'Кларе Милич' - есть тоже 'asinus' - 'предсмертные муки', а в веселом гоголевском 'Носе' - испуг и проклятие. Г. Айхенвальд у Крылова в задних комнатах отыскал умеренность и аккуратность, у Гоголя - неспособность к серьезности, у Короленко - отсутствие чувства космоса.

И все это хорошо, но в каком отношении 'отсутствие чувства космоса' находится к 'умеренности и аккуратности', а 'предсмертные муки' к 'испугу и проклятию' - этого никто не знает, и в этом второе отличие новой критики от старой, которая, когда выводила asinus'ов, то седлала их и въезжала прямо в Иерусалим4, как, например, Михайловский, находивший у Буренина приспособляющееся бессилие, у Достоевского жестокость таланта, у Глеба Успенского дисгармоническую гармоничность - и все это недаром, не ради процесса нахождения, а для того, чтобы утвердить и прославить все ту же, сорок лет им прославляемую 'правду-истину' и 'правду-справедливость'.

Здесь мы подходим к третьей особенности новой критики: в ней личность самого критикующего не является, как прежде критерием литературных произведений. Прежний критик, посрамляя или хваля литературное произведение, измеряя его, тем самым наивяще утверждал, устанавливал свою личность, подобно тому, как мы, измеряя аршином сукно, утверждаем всегда себе равный аршин. Нынешние же критики, поскольку они типичны - не собою меряют произведение, а сами себя меряют произведением и за высшее почитают счастье растаять, раствориться в личности критикуемого автора, утонуть в его образах, словах, жизнеощущении, исчезнуть, чтобы воскреснуть в третий день, - увы, как мы видели, для нового погребения. Вчуже страшно следить за И. Ф. Анненским, когда только что с головой потонув в 'господине Голядкине' Достоевского и вынырнув не без опасности, он тотчас же устремляется в самую пучину гоголевского майора Ковалева и самоотверженно старается затонуть возможно глубже, в тину, в песок, на дно.

Подумать только, с какой завидной неукоснительностью состояла у Писарева в качестве критерия личность 'мыслящего реалиста'5 и как послушно должны были так ли, сяк ли, приноровляться к этому 'мыслящему реалисту' и 'Война, и мир' и 'Очерки бурсы', и 'Записки из Мертвого дома'.

Это и была критика-решение уравнения с одним неизвестным, где икс - личность критикуемого, а известное - личность критикующего. И так как наше я - для нас величина постоянная и целая, а чужое я - величина дробная и переменная, то прежний критик, полагая во главу угла именно свое я и применяя к нему все чужие, мог широко пользоваться дедукцией, смотреть на все критикуемые вещи, как на частность своего мировоззрения и считать их только эпизодами своей общественной или эстетической, или моральной личности; нынешний же критик, наоборот, применяя свое я к каждому чужому, необходимо адогматичен, лишен обобщающей мысли, верен индуктивному методу, изменчив по темам и произволен по задачам.

Доискиваться ли причин такой перемены? Она естественна, ибо такова уж участь всех гуманитарных дисциплин, что рано или поздно они начинают (до поры до времени) мнить себя самодельными. К тому же как не быть критике адогматичной, короткомысленной, бессистемной, - если таковы свойства всех других сторон нашей нынешней культуры. Разве во главе всего не стоит газетный читатель, для которого с каждой газетной строчкой начинается и оканчивается мысль? Разве не факты царят теперь над нами? Разве не скончался на наших глазах журнал - этот носитель длительного одномыслия, и не народился альманах, сборник, 'цветник'? Не случайно в философской литературе: появились теперь такие проповедники нарочитого короткомыслия, как Лев Шестов с 'Апофеозом беспочвенности'.6 Обобщающих идей, систем чуждаются до того, что если какой писатель их и предложит, то читатель все равно растаскает их по бревнышку: разве не то же случилось с Д. С. Мережковским, философские романы и статьи которого читаются большой публикой, с чрезвычайным удобством обходящейся без сложной и трудной диалектики о 'Богочеловечестве' и 'Человекобожестве', которую публика эта снимает с его произведений, как крышку с кастрюли? Да и наконец не является ли эта критика протестом против своей пухлой предшественницы, которая художественными произведениями пользовалась только для того, чтобы доказать в сотый раз пользу прогресса и честного труда?

Как бы то ни было, старая критика умерла вместе со смертью журнальной книжки, - и, повторяю, ее нынешнее существование только яснее свидетельствует о ее смерти. Перелистываю только что вышедшую третьим изданием книгу покойного Евг. Соловьева 'Очерки из истории русской литературы XIX века'7 и мне кажется, что я в музее древностей. Бедный Евгений Соловьев! Сам он был путаный, хаотический, блестящий фельетонист с головы до ног - и вдруг - от него потребовали идеи; схемы широчайшего обобщения, потребовали цельной личности, которая смотрела бы на все явления литературной истории, как на эпизоды, эту личность утверждающие и наисильнейше подкрепляющие. Таковы уж были суровые требования старой школы. Он подчинился им и выбрал себе в идеи аболиционизм и очень красиво написал в предисловии, что наша литература и есть аболиционистская. Потом, словно не довольствуясь этим, он написал еще 'Опыт философии русской литературы', где в предисловии еще раз торжественно подтвердил, что вся философия русской литературы лежала в аболиционизме. Но когда ему пришлось от предисловия перейти к делу, - к самой философии - что же оказалось? Оказалось, что из Пушкина можно выкроить аболициониста только потому, что из него можно все что угодно выкроить. Оказалось, что для торжества аболиционизма пришлось совершенно обойти Тютчева, Карамзина, Жуковского, что Достоевскому нужно посвятить только две странички, да и то не тому Достоевскому, который написал 'Преступление и наказание', 'Бесов', 'Карамазовых', где прославляется рабство у неразумных, но властных велений 'правила', 'устава', 'категорического императива', а тому, который писал, по совести, скверных и для себя не типичных 'Униженных и оскорбленных' и 'Бедных людей'. Пришлось умолчать, что Толстой всю жизнь искал кому подчинить своего вечного Левина - род человеческий - стихии, судьбе, добру или Богу. Пришлось скрыть, что Глеб Успенский - больше свободы жаждал гармонии и завидовал 'власти земли', что Михайловский восклицал:

- 'Да будут они прокляты (права и свобода), если они не дадут нам возможности рассчитаться с долгами пред народом!'

И тем самым ставил нечто даже выше своего аболиционизма, который был так могуч у автора 'Борьбы за индивидуальность'.8 Многое из эмпирических явлений литературы пришлось скрыть, чтобы оправдать объявленную в предисловии общую идею, систему, чтобы сохранить философическое единомыслие. Трудно было последнему из могикан критики удержать свою личность, как критерий окружающего, и он то и дело должен был совершать над собой насилие. И вот получаются такие грустные эпизоды, как на стр. 41 в первой из указанных его книг. Ставится заглавие: 'Поэты пушкинской эпохи' и под этим заглавием слово в слово пишется следующее: 'При программе моего обзора крепостной России, большинство их достаточно перечислить; это были: А. А. Дельвиг, К. Ф. Рылеев, П. А. Вяземский, Е. А. Баратынский, Д. В. Веневитинов, Н. М. Языков. Из только что перечисленных наиболее серьезным поэтическим дарованием обладал Е. А. Баратынский. но общественное содержание его произведений настолько ничтожно и отвлеченно, что мне приходится оставить их в стороне...'

То есть, позвольте, как же это в стороне? Ведь, если целая плеяда поэтов, характеризующих данную эпоху, не подходит к идеям, высказанным вами в предисловии, то очевидно, что эти идеи нужно оставить в стороне, это предисловие нужно оставить в стороне, а не этих поэтов! Хорошо обобщение, выбрасывающее за борт все явления, которые к нему не подходят. Ведь, что бы вы сказали о Ньютоне, если б он, доказывая всемирное тяготение и заметив, скажем, что луна не обладает притяжением, исключил на этом основании луну из своей системы для наибольшего этой системы торжества!

Уже подобные эпизоды (а их множество) доказывают, как близка была к концу старая критическая школа и как напрасно старалась она держаться прежних методов, приемов и принципов.

Нынешняя школа вовсе не продолжение, не развитие, не эволюция старой, - а полнейшее ее отрицание. Вообще критика, история литературы - это науки такого рода, которые всяким раз снова и снова приспособляются к своему материалу при постоянной иллюзии приспособления материала к ним. Похоже на того медведя, о котором есть присказка:

- Я медведя поймал!
- Веди его сюда.
- Да не идет!
- Ну, так иди сам!
- Да не пускает.

Тот медведь, которого ловит литературная критика, никогда не пускает ее от себя, и если она, несмотря на это, все же имеет бравый вид удачливого охотника, то только потому, что, мри всяком новом приспособлении своих постулатов и целей к новому содержанию, она уверена, что именно с этой минуты она станет неизменной, всегда себе равной, развивающейся именно по тому пути, который предуказан ей этим первым (и всегда последним) ее шагом.

И в наше время, когда, вместо книги - газеты, вместо журналов - случайные альманахи, вместо науки - брошюры, в наше ли короткое мыслью время, живущее словом: пока, - может ли быть место для другой литературной критики, кроме талантливых саuseries* гг. Айхенвальда, Анненского и др.? Медведь никого из ловцов не отпустит, все у него в лапах, и г. Шестов, даже гордящийся этим, выбрал себе едва ли не лучшее положение.
* саuseries - собеседники.

1907

П р и м е ч а н и я:

Печатается по: газета "Речь", 1907, 21 июля (3 авг.).

А. А. Блок откликнулся на статью К. И. Чуковского (О современной критике. "Час" (Москва), 1907, 4 декабря):
"Вот у Чуковского есть тенденция - ухватиться за "бланк" или за какую-нибудь одну мысль. Для него это хвост, за который он тащит всех писателей, потом бросит этот хвост и ухватится за другой; <...> потянул за хвост "короткомыслия" ("Речь", N 170) и вытянул Айхенвальда и Анненского".
(Александр Блок. Собр. соч. в 8-ми томах, т. 5., М.-Л., ГИХЛ, 1962, с. 205).

В дневнике Чуковского 1907 г. в отношении статьи есть следующая запись:

Июль 17. <...> В "Речи" нет моего фельетона о короткомыслии. <...> Своими последними статьями в "Речи" я более доволен: о Чехове, о короткомыслии, о Каменском. Дельные статьи. Но предыдущие были плохи, и нужно стараться их загладить. <...>
Чуковский К. И
. Дневник. 1901-1969: В 2-х т. Т. 1: 1901-1929. М.: ОЛМА-ПРЕСС Звездный мир, 2003 / Подгот. текста, комментарии и подбор иллюстраций Е. Ц. Чуковской; Вступ. статья В. А. Каверина.

Не имеет ли он в виду статью "Об эстетическом нигилизме" как "плохую"?

Критическую позицию Чуковского рассматривает Д. Е. Максимов в книге "Поэзия и проза Ал. Блока", с. 234.

1. Айхенвальд Юлий Исаевич (1872 - 1928) - литературный критик, литературовед, философ, педагог, автор сборника "Силуэты русских писателей" (1906); в 1922 г. выслан за границу. См. о нём подробнее электронный Энциклопедический Словарь Брокгауза и Эфрона.
2. См. также статью 'Об эстетическом нигилизме' (см. выше).
3. Adventavit asinus... aptissimus. - Цитируется неполный куплет (в тексте статьи с ошибками) песнопения в честь осла из средневекового действа 'Праздник Осла': 'В восточные страны пришел осел, красивый и сильный и способный носить тяжести...' (лат.).
4. ...когда выводила assimus... и въезжала прямо в Иерусалим... - подразумевается евангельская притча о том, что перед началом крестного пути Христос оседлал молодого осла и въехал на нем в Иерусалим.
5. ...с какой завидной неукоснительностью состояла у Писарева ... личность 'мыслящего реалиста' - на самом деле у Писарева - 'мыслящего пролетариата' и 'реалиста' (по заглавиям его двух программных статей, которые здесь соединил Чуковский).
6. Лев Шестов с 'Апофеозом беспочвенности' - Шестов Л. 'Апофеоз беспочвенности' (1905) - заглавие сборника его статей, где он декларировал свободу от догматов и направлений.
7. Евг. Соловьев 'Очерки из истории...' - см. примечания к статье о нем в настоящем томе.
8. У автора 'Борьбы за индивидуальности... - т. е. у Н. К. Михайловского.

вверх

А. Кочеткова
К. И. Чуковский - литературный критик 1900-1910-х годов

фрагменты диссертации

Источник текста: ? Саратовский Государственный Университет, 2004.

Принцип именования каждого явления при попытке вынести суждение становится отличительной чертой манеры Чуковского, что приводит к созданию гротескных образов в статьях об оппонентах: "дистиллированная водица" Л. Оболенский, "марксометр" Г. Плеханов, "Промефей подполья" И. Анненский.

Споры о новых принципах оценки художественного творчества периодически возобновляются с середины первого десятилетия ХХ века. С появлением оригинальных в методологическом отношении явлений - "Силуэтов русских писателей" Ю. Айхенвальда или "Книг отражений" И. Анненского - дискуссии разгораются вновь. Одно из самых известных выступлений Чуковского, посвященное указанным работам, строится как апофатическое рассуждение. Назвав статью 1907 года "О короткомыслии", отметив, что
критические зарисовки Айхенвальда и Анненского есть "скелеты" (а не портреты или силуэты), указав их философский аналог - "Апофеоз беспочвенности" Л. Шестова, критик приходит к заключению, что в эпоху альманахов, газет и брошюр нет места "для другой литературной критики, кроме талантливых causeries гг. Айхенвальда, Анненского"209.

<...>

Необходимое критику лирическое ощущение, позволяющее претворить авторское слово в свое, требуется для того, чтобы приблизиться к поэту и мерить вещь "мерою, которая ею же дана"216.

В статье, посвященной первой "Книге отражений" И. Анненского, Чуковский обозначает основное противоречие так называемой "субъективной" критики - невозможность установить природу творческой индивидуальности - кантовским термином: "Духовное творчество является вещью в себе - вот скрытый постулат подполья"217. Резкость тона обусловлена якобы свойственным Анненскому отрицанием жизни как безусловной ценности - с этим связаны образ "подполья", а кроме того, многозначное определение "эстетический нигилизм", основанное на рецепции Ницше и актуализирующие традиционное значение термина. В трактовке Ницше, современный нигилизм вызван чувством утраты идеала, нигилистическое отрицание связано с трагической иронией и сопровождается утверждением "внесоциальной" субъективности218. Принятому автором "Книги отражений" способу оценки, Чуковский противопоставляет собственный метод: ":пытаюсь постичь писателя в его лике, а не в его лице, в утверждении, а не в отрицании его духа"219.

<...>

Для Чуковского неприемлем обусловленный "эстетическим нигилизмом" импрессионистский релятивизм, поскольку он влечет за собой "отрицание духа" писателя. В этом случае творчество уподобляется интимному дневнику, суждение о нем - заметкам на полях, вместо воплощенной духовной сути художника, его "лика", читателю предлагается лишь внешний абрис, "лицо". "Законнейшее самодовление"224 эстетики так же однобоко, как и ее полное отрицание в угоду утилитаризму - в своем методе Чуковский исходит из их синтеза, гармонического сочетания эстетической и внеэстетических функций художественной деятельности.

<...>

В исследуемый период Чуковский выступал против зачисления его в ряды признанных импрессионистов - Ю. Айхенвальда, И. Анненского и др.

209. Чуковский К. О короткомыслии // Речь. 1907. 27 июля.
216. Чуковский К. Циферблат г. Бельтова // Весы. 1906. ? 2. С.47.
217. Чуковский К. Об эстетическом нигилизме // Весы. 1906. ? 3-4. С.81.
218. См.: Пигулевский В. О., Мирская Л. А. Двойная ирония Ф. Ницше // Пигулевский В. О., Мирская Л. А. Символ и ирония (опыт характеристики романтического миросозерцания). Кишинев, 1990.С.50-53.
219. Чуковский К. Об эстетическом нигилизме: С.81. В ранних статьях задачей всякого искусства  критик называет создание "идеального подобия вещи", "иконы", т. е. такого изображения предмета, "где каждый штришок его избавлен от всего случайного, преходящего,.. где все они очищены от временных и сегодняшних условий, где они вечны и неизменны", см.: Чуковский К. Взгляд и нечто. О Волынском // Одес. новости. 1903. 29 апр. С. 1.
224. См. о связанном с позицией журнала "Весы" антитенденциозном пафосе выступления Чуковского об И. Ф. Анненском: Захаров Е. Е. Журнал "Весы" о Ф. М. Достоевском. К постановке вопроса // Филология: Межвуз. сб. науч. трудов. Вып. 2. Саратов, 1998. С. 78.


<...>

С идеей "о счастье самоцельного подвига", облагораживающего страдания связано для Чуковского творчество Г. Ибсена, интерес к которому со стороны публики и критики был устойчив. Статья "Чему учит Ибсен", очевидно, содержит элементы скрытой полемики - развивая мысль А. Блока о роли автора "Бранда" как "учителя жизни", в финале критик оспаривает суждение И. Анненского о "Молохе человеколюбия"22 героя драматической поэмы: "потому-то так беспощадна мораль Ибсена, что она вся относится не к обществу, а к каждой отдельной душе человеческой, что она обращает человека не к другим, а к самому себе"23.

22. Анненский И. Бранд-Ибсен // Анненский И. Книги отражений. М., 1979. С.174.
23. Чуковский К. Чему учит Ибсен // Ежемес. лит. и попул.-науч. прил. к журн. "Нива". 1908. ? 12. Стб. 663.

вверх

Начало \ Написано \ Чуковский К. И. - статьи

Сокращения



При использовании материалов архива просьба соблюдать приличия
© Выграненко М. А., 2005-2010

russian mail: vygranenko@mail.ru; foreign mail: ma_vygranenko@excite.com