Начало \ Осталось в памяти \ Воспоминания Вс. А. Рождественского

Сокращения

Обновление: 20.11.2015

Вс. А. Рождественский

страница автора

Страницы жизни фрагменты
<Из альбома М. М. Шкапской (1924-1925 гг.)>
фрагмент записи
Н. С. Гумилёв (из запасов памяти) фрагменты
Письмо О. А. Федотовой Вс. А. Рождественскому 28 марта 1969 г.

Страницы жизни

фрагменты книги

Источник текста: Вс. Рождественский. Страницы жизни. Из литературных воспоминаний. Изд. 2-е, доп. М.: "Современник", 1974 (б-ка "О времени и о себе").
Первое издание: Всеволод Рождественский. Страницы жизни. Из литературных воспоминаний.  М.-Л., "Советский писатель", 1962.

Фрагменты опубликованы также в сборнике: Иннокентий Анненский глазами современников / К 300-летию Царского Села: [Сборник / сост., подг. текста Л. Г. Кихней, Г. Н. Шелогуровой, М. А. Выграненко; вступит. ст. Л. Г. Кихней, Г. Н. Шелогуровой; коммент. Л. Г. Кихней, Г. Н. Шелогуровой, М. А. Выграненко] - СПб.: ООО "Издательство "Росток", 2011. С. 225-230.

На фото: М. А. Волошин и В. А. Рождественский в кабинете Волошина в Коктебеле. Из семейного архива семьи Рождественских (Усов Д.С. 'Мы сведены почти на нет:'. Т.1. Стихи. Переводы. Статьи / Сост., вступ. статья, подгот. текста, коммент. Т. Ф. Нешумовой. М.: Эллис Лак, 2011. Вклейка).

8 (Из главы "Город моего детства")

В этом маленьком городке, утопавшем в зелени, учительствовал Иннокентий Анненский, еще гимназисткой писала свои первые стихи Анна Горенко - впоследствии Анна Ахматова, в годы первой мировой войны отбывал военную службу санитаром городского госпиталя Сергей Есенин.

14

Вот здесь, в этих аллеях, боскетах, озерах, и жила, пугливо прячась от непосвященных глаз, вторая душа города, нашедшая вечную юность в строках Пушкина, Тютчева, Иннокентия Анненского, в неувядающей славе исторических воспоминаний.

17

Парки жили весной и летом, вторгаясь запахами деревни и леса в пыльную, монотонную городскую жизнь. Глубокой осенью они пустели, осыпая последние свои листья, и просвечивали безнадежно холодной синевой. Уже редко-редко попадались прохожие, гниющие кленовые листья плавали в мутной воде каменных чаш и овальных бассейнов. Крепким отстоем поздней рябины и терпким запахом сырых опавших листьев наполнен был холодеющий, отяжелевший воздух. В настороженной тишине разносился стук молотков, захлебывающийся свист пилы. Это заколачивали в стоячие деревянные гробы зябнущие мраморные тела Диан и Ниобей. По ледяной, стылой прозрачности прудов, оставляя две расходящиеся треугольником борозды, скользили почти квадратные, густо просмоленные лодки. Гребец с длинным веслообразным черпаком, похожий на молчаливого Харона, старательно загребал из озерных глубин охапки бледно-зеленых длиннокосых водорослей.

Лишь иногда одинокий прохожий, в мягкой шляпе, в пальто с поднятым воротником, медленно шел вдоль уже оскудевших каскадов. Желтый лист лежит на его рукаве, в ногах шуршат охапки сухой листвы, усеявшей дорожки. Он останавливается у статуи безносой, когда-то прекрасной богини и снимает шляпу. У него высокий красивый лоб, откинутые назад седеющие волосы, добрые близорукие глаза. Старомодный белый галстук повязан на его шее, плечи учительского сюртука чуть подняты кверху. Он стоит и слушает, как падают листья.

...и в доцветании аллей
Дрожат зигзаги листопада.
*

Это Иннокентий Федорович Анненский, знаток и переводчик античной поэзии, поэт, чьей музой было одиночество осенних парков и безнадежное увядание когда-то веселой солнечной листвы.

* "Листы". СиТ 90. С. 58.

21 (Из главы "Ранние годы")

Отец мой занимал казенную квартиру в белом трехэтажном здании классической гимназии*. С нею соседствовала огромная директорская веранда, она выходила в сад, где бежали узкие, желтеющие песком дорожки и дремали клумбы с необычайно яркими, пряными цветами, которые так любил их хозяин, И. Ф. Анненский. С самого раннего детства я помню его высокую суховатую фигуру, чинную и корректную даже в домашней обстановке. Сколько раз наблюдал я за ним, играя в оловянные солдатики на подоконнике нашей столовой. Неторопливо раскачиваясь в плетеной качалке, он узкими тонкими пальцами с какой-то брезгливой осторожностью перебирал страницы журнала или, опираясь на трость, долго следил за танцующим полетом лиловой бабочки над ярко распахнутой чашей георгина или мохнатой астры. Но я не знал тогда, как и большинство окружающих его в служебной жизни людей, что он поэт.

Я и подозревать не мог, какое место займет он в моей жизни в пору юношеских увлечений поэзией. Для меня, мальчика, он был только директором, самым важным лицом в гимназии, которого почтительно приветствовали и которого боялись.

Все это существовало рядом со мною как повседневный царскосельский быт и только впоследствии стало литературным и биографическим фактом. Не пряный осенний воздух позднего символизма питал мои легкие, а свежесть пушкинских лип в Екатерининском парке и буйное цветение дачной сирени.

* О гимназии см. сетевой ресурс К. Финкельштейна Царскосельская Императорская Николаевская гимназия, где жил и учился автор воспоминаний. О семье Рождественских см. также прим. к письму О. А. Федотовой Вс. А. Рождественскому от 28 марта 1969 г.

87-92 (Из главы "У истоков слова")

Мирно и сонно текла жизнь в Царском Селе. Но это было чисто внешнее, обманчивое впечатление. Интеллигентская, в частности учительская, среда жила интересами, далекими от мещанской обывательщины. В нелегких условиях того времени она вела интенсивную культурную работу, .хотя и постоянно стесняемую близостью императорской резиденции и неусыпным полицейский надзором. Традиции пушкинского свободолюбия неугасимо продолжали жить в этой среде и придавали особый характер духовной жизни города, внешне, казалось бы, повторявшего обычный облик многих других уездных городов. Ярким событием его дореволюционной жизни было торжественное открытие памятника юноше Пушкину в лицейском саду. Примечательно было уже и то, что поставлен был этот памятник не на казенные деньги, а на средства, собранные по общественной подписке. Директор классической гимназии И. Ф. Анненский воспринял это событие как истинный праздник, как именины родного города. 29 мая 1899 года он произнес на гимназическом торжественном акте речь 'Пушкин и Царское Село' (ставшую впоследствии одной из блестящих страниц пушкиноведения той эпохи). Он же был одним из тех, кто при обсуждении проектов будущего памятника решительно отстоял скульптуру Баха, многим казавшуюся слишком простои и неинтересной, и сам выбрал цитату дли постамента:

Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Все те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.

Сын И. Ф. Анненского, его биограф, поэт Валентин Кривич, рассказал мне много лет спустя, как волновался его отец накануне открытия памятника. Ночью он проснулся в холодном поту. Ему показалось, что одна из цитат приведена неточно и каменщики выбили на постаменте не 'весной при кликах лебединых', а 'весной при криках лебединых'. Он соскочил с постели и в пятом часу утра побежал к баховской скульптуре, уже установленной на место, но еще скрытой от взоров публики серым полотнищем. По счастью, тревога оказалась напрасной. Днем на официальном торжестве он рассказал о своих ночных волнениях какому-то казенному 'пушкинисту' профессорского звания.

- Стоило ли волноваться, Иннокентий Федорович! - с улыбкой проронил профессор. - 'При кликах' или 'при криках' - какая разница?

- Разница большая-с! - возразил Иннокентии Федорович. - Ровно сто лет: восемнадцатый и девятнадцатый век!

Тут же произошел еще один курьезный случай. Один из великих князей, обозревая новый памятник, хотя и нашел его 'весьма удовлетворительным', но выразил неудовольствие тем, что бронзовая фигура Пушкина выглядит слишком черной и потому мрачноватой. 'Не покрасить ли ее в более веселый цвет?'

- Ваше высочество, - мягко, но настойчиво вмешался Иннокентий Федорович. - Не забудем, что Пушкин был происхождения арапского. А что касается веселого цвета, то не лучше ли выкрасить скамейки в сквере?

Князь не мог не улыбнуться, свита почтительно рассмеялась, а лицеист Пушкин был спасен от вечного позора.

Автор памятника, скульптор Р. Р. Бах, подошел после к Анненскому и молча пожал ему руку.

Но так относились к памятнику Пушкину немногие в нашем городе. Я же бронзового задумчивого юношу полюбил еще с детства. Около него проходили все мои ребяческие игры, здесь же в солнечные майские дни, налитые ароматом сирени, я готовился к своим выпускным экзаменам, хотя и кончал гимназию уже в Петербурге.

Незабываемое время! Трепещущая тень елизаветинских лип скользила по страницам тригонометрии или латинского словаря. Попискивающие птички прыгали у моих ног по светлому гравию дорожек. Облака светло курчавились над белеющим зданием Лицея, спрятанным в густой веселой зелени. Когда в глазах у меня начинало рябить от цифр и формул и туповатая боль стягивала сгорбленную спину, я выпрямлялся и, отложив учебники, с тайным наслаждением раскрывал 'Руслана и Людмилу'. А легкая блуждающая улыбка на бронзовых губах юноши, моего ровесника, была добрым предвещанием того неисчислимого богатства, которым одарил он меня на всю жизнь.

Три первых ученических года в царскосельской гимназии прошли почти незаметно. В памяти остались только просторные, необычайно чистые коридоры со скользким плиточным полом и классы, пронизанные пыльными солнечными лучами. Печать скуки и благопристойности лежала на всем. Неукоснительное соблюдение гимназического этикета, безгрешная чистота тетрадей и 'шарканье ножкой' угнетали душу. Особенно мучительным казалось обязательное воскресное стояние в церкви. Ровными шеренгами, строго по классам и по ранжиру, пребывали мы в состоянии, близком к каталепсии, около полутора часов.

И. Ф. Анненский, неуклонно присутствовавший на службах по своему положению директора, стоял на особом, отведенном для него месте - впереди всех - и был очень красив в эти минуты. Стройно затянутый в узкий форменный сюртук с золотыми пуговицами, в высоком, мешающем ему поворачивать голову старомодном галстуке-шарфе, он держался прямо и несколько надменно, слегка вынося вперед руку, в которой ровным, неколеблющимся пламенем сияла тонкая восковая свечка. Приметно седоватая прядь, отвалившаяся от гладко зачесанных назад волос, с небрежным изяществом падала на его высокий открытый лоб. Легкая небрежность прически была ему свойственна так же, как и подчеркнутая строгость одежды. И быть может, только эта не положенная уставом прядь выдавала в суховатом директоре своевольного и свободного поэта, которого никто и не подозревал в нем в те официальные времена. Первая книга стихов Иннокентия Анненского вышла под нарочито скромным, неприметным названием 'Тихие песни' с загадочным, лукавым псевдонимом 'Ник. Т-о' (Никто - 'утис' по-гречески - так назвал себя Одиссей, желавший скрыть свое подлинное имя от страшного Циклопа). И действительно, поэзия и директорство в сознании всех тогдашних 'трезвых' людей были понятиями несовместимыми. Единственное, что мог себе официально позволить Иннокентий Федорович, - это стихотворные переводы трагедий Эврипида, да и то потому, что всем был известен как исключительный знаток античной литературы. Эти переводы печатались отдельными брошюрами в типографии министерства народного просвещения. Автор охотно раздавал оттиски своим сослуживцам, и в скромной библиотеке моего отца долго сохранялись две-три тоненькие серые книжки с учтивыми, хотя и суховатыми посвящениями, набросанными необычайно изящным и тонким почерком.

Директор любил пышные и торжественные зрелища. Обычный утренний обход классов превращался в строгий обряд. От ученических поклонов он требовал чуть ли не балетной красивости, а на ежегодных гимназических балах первый открывал вальс, ни на секунду не теряя при этом собственного достоинства. Но особенно приятно ему было устраивать традиционные спектакли для выпускного класса. Так, в нашем рекреационном зале были им поставлены 'Кориолан' и трагедия Эврипида 'Рэс' в собственном переводе. С замиранием сердца следил я за репетициями, происходившими почти всегда на моих глазах. Меня приводили в восхищение и строгие хитоны греческих мудрецов, и сверкающие латы римских военачальников, и велеречивые монологи мифологических героев. Театр впервые в жизни предстал передо мною в строгости классических очертаний на котурнах, в масках подлинного античного обихода, за точным соблюдением которого зорко следил сам вдохновитель этих постановок. И мой слух так привык к медленному, торжественному течению трагедийной речи, что впоследствии, когда довелось увидеть 'Женитьбу', она мне показалась чуть ли не профанацией сценических подмостков.

В гимназии с третьего класса начиналось кропотливое и довольно нудное изучение латыни. Немало страдал я над грамматикой Санчурского, с трудом постигая казуистические прелести латинской стилистики, но, должен сознаться, мерное и плавное звучание античной фразы увлекало меня за собой, как неудержимый ток величественной реки, и часто, закрыв глаза и раскачиваясь, я повторял с чувством, близким к наслаждению, длинные периоды из Цезаря или Тита Ливия, едва угадывая их общий смысл. А в старших классах, уже в Петербурге, когда я достаточно овладел языком, для меня открылся новый мир в 'Одах' Горация, элегиях Тибулла и мифологических преданиях Овидия Назона. Я настолько увлекся римскими поэтами, что немало перевел историй из Овидиевых 'Метаморфоз' и 'Посланий'. Они впервые дали мне почувствовать прелесть сжатой и точной поэтической фразы, открыв еще одну дорогу к неувядающей стилистической свежести Пушкина, к его латинской ясности и простоте. Овидий стал сильным противоядием от глубоко сидевшей во мне 'надсоновщины'. Он же, как и поэты пушкинской традиции, предохранил меня от соблазнительных туманностей символизма. Но об этом речь впереди.

Всё это говорю я здесь для того, чтобы благодарно помянуть мою детскую 'латынь', а вместе с нею и необычайного моего директора.

Но в царскосельской гимназии я прошел только половину учебного курса. В нашей семье произошли важные перемены, заставившие отца переехать в Петербург.

Все это было связано с реакцией после поражения революции 1905 года. Бурные события в столице нашли горячий отклик в прогрессивных кругах царскосельской интеллигенции и учащейся молодежи. В период полицейских репрессий царскосельская гимназия оказалась на плохом счету у начальства. Ее директору припомнили и демонстрации учащихся старших классов, и проводимые ими 'химические обструкции', и вообще 'вольные разговоры'. Появился доносительский фельетон нововременского журналиста Меньшикова.

И. Ф. Анненский проявил немалое гражданское мужество, пытаясь заступиться за 'крамольное юношество'. По свидетельству одного из прогрессивных педагогов гимназии, В. И. Орлова, он сказал министру народного просвещения: 'Молодежь прекрасна во всех благородных порывах и возвышенных движениях своей души'. Это повлекло за собой снятие И. Ф. Анненского с поста директора гимназии и перевод на должность окружного инспектора, что по сути дела являлось прямой служебной карой, так как лишало его, выдающегося педагога, возможности преподавать, отрывало от любимого дела. (Эти факты любезно сообщены мне А. В. Орловым)*.

На его место назначили сурового и бездушного исполнителя начальственной воли, известного реакционера, прямого черносотенца, с выразительной фамилией Мор. В результате преследований и доносов этого невежественного мракобеса принуждены были покинуть гимназию передовые, любимые молодежью преподаватели И. М. Травчетов, В. И. Орлов и другие. Пришлось расстаться с гимназией и моему отцу.

* Фраза в скобках присутствовала только в первом издании книги.

<Из альбома М. М. Шкапской (1924-1925 гг.)>

фрагмент записи

Мария Михайловна Шкапская (1891 - 1952) - поэтесса и журналистка. Автор поэмы 'Mater Dolorosa' (1921), одноимённой с ранним стихотворением И. Ф. Анненского, которое называется "Из поэмы 'Mater Dolorosa'".

<...> у сына Иннокентия Анненского, тоже поэта - Валентина Кривича - есть девочка*, на которую отец возлагает большие надежды в поэтическом отношении. Живут они в Царском. Пришел как-то к ним Сологуб, - заинтересовался - что за девочка тут бегает. "А это, Федор Кузьмич, моя дочка". - "Дочка? Вот как хорошо. Пойди-ка сюда, девочка". Стал ее разглядывать, расспрашивать, потом покровительственно заключил: "Ну, что ж, девочка, расти большая, учись, будешь, как твой дедушка..." И когда Кривич уже приготовился услышать "большим русским поэтом", - неожиданно и невозмутимо закончил: "попечителем учебного округа". Кривич ему до сих пор простить не может. (Рассказал Всеволод Рождественский)

* Речь идёт о Е. В. Анненской (1922 - 1975), см. генеалогическую схему. См. о Е. А. и Е. В. Анненских также в воспоминаниях С. А. Беляевой.

ПК, прим. 259, с. 141-142 (в собрании - прим. 53 к воспоминаниям В. Кривича).
Автограф: ЦГАЛИ, ф. 2182, оп. 1, ед. хр. 140, л. 58а.

Н. С. Гумилёв (из запасов памяти)

фрагменты

402-404

Гумилёв заканчивает своё среднее образование <...> в гимназии, где директором был известный филолог и поэт Ин. Ф. Анненский.
<...>
Возвратясь вскоре на родину <1908 г.>, он всецело отдаётся занятиям литературой, живёт в Царском Селе, часто посещает Ин. Ф. Анненского, оказавшего на него в это время большое влияние. Когда Ин. Анненский скоропостижно скончался (в 1909 г. от разрыва сердца на подъезде Царскосельского вокзала, возвращаясь из Петербурга после чтения лекции на Высших женских курсах), Гумилёв воспринял его смерть не только как горькую личную утрату. В некрологе он писал: "Пришло время сказать, что не только Россия, но и вся Европа потеряла одного из больших поэтов".

406

Колю мои старшие брат и сестра видели повседневно. Я же по мальчишескому возрасту мало им интересовался. Так же, впрочем, как и нашим директором Иннокентием Фёдоровичем Анненским, жившем этажом выше. Знакомство с ним, и то - в рамках школьного обихода, пришло несколько позднее, когда и мне суждено было надеть форму Царскосельской Николаевской гимназии.

407

В последнем классе гимназии ему удалось напечатать в местной типографии небольшой стихотворный сборник, гордо названный "Путь конквистадоров". Со страхом и трепетом он поднес его своему директору Ин. Анненскому. И получил от него "Тихие песни"* с таким ответным четверостишием:
* Надпись сделана на "Книге отражений". Первая строка: "Меж нами сумрак жизни длинной...".

Меж нами сумрак ночи длинной,
Но этот сумрак не корю,
И мой закат холодно-дынный
С отрадой смотрит на зарю.

Сын Ин. Анненского, Валентин Иннокентьевич, писавший и печатавший впоследствии стихи под псевдонимом "Валентин Кривич", рассказывал мне в ту пору, когда он подготовлял издание посмертного сборника своего отца, при каких не совсем обычных обстоятельствах произошло это подношение. Гумилев, бывший дежурным по классу, перед уроком латинского языка вложил свою книжечку в классный журнал, принесенный из учительской, и положил на кафедру. С замиранием сердца ждал он появления директора. Вошел Ин<нокентий> Фед<орович> и, утвердясь на кафедре, раскрыл журнал. Всегда сдержанный и даже несколько чопорный, он не показал ни малейшей тени удивления. Урок шел обычным порядком. Гумилев в тревоге ждал, что будет дальше. Но ничего не случилось. Прогремел звонок, возвещающий "большую перемену", и Анненский покинул класс с журналом в руках. Кончилась перемена, Гумилев отправился в учительскую за журналом уже для другого преподавателя. И, идя обратно по длинному коридору, обнаружил директорский подарок.

408

По тем временам ни ученику, ни директору вступать в интимную беседу не полагалось - слишком большое расстояние разделяло их "в ведомственном отношении". Кстати, и самому Иннокентию Федоровичу заявлять о себе как о поэте в директорском звании было бы неловко. Свой единственный прижизненный стихотворный сборник был издан им также в местной частной типографии под псевдонимом и с нарочито скромным, неприметным наименованием "Тихие песни". Но в самом псевдониме таилось некоторое ироническое лукавство, понятное лишь читателю, знакомому с античной мифологией. На обложке, как имя автора, стояло: "Ник. Т-о". В слитном чтении получалось "Никто" - перевод древнегреческого слова "Утис". А таким именем назвал себя на вопрос страшного Циклопа хитрый и предусмотрительный Одиссей. Когда опьяневшему Циклопу пленники его пещеры всадили раскаленный кол в единственный глаз и чудище вопило от боли, извергая проклятья, сбежавшиеся сородичи-циклопы спрашивали: "Кто тебя обидел?", хозяин пещеры кричал в ответ: "Никто", страшный "Никто". И поверг всех в полное недоумение. А греки тем временем уже успели добежать до своих ладей и благополучно отчалить от опасного острова. Так рассказано в "Одиссее". Ин. Анненский воспользовался этим мифом, очевидно, потому, что не рассчитывал на добрый прием своих "декадентских стихов" в среде ведомственных циклопов Министерства Народного Просвещения. Он предпочел скрыться за ироническим псевдонимом. Официально как поэт он мог выступать только в качестве переводчика трагедий Эврипида, которые время от времени выпускал отдельными брошюрами с издательской маркой Министерства и почти под видом учебного пособия. Все его замечательное поэтическое наследие увидело свет уже после его смерти (за исключением "Тихих песен").

Письмо О. А. Федотовой Вс. А. Рождественскому 28 марта 1969 г.

Источник текста: А. В. Лавров, Р. Д. Тименчик. Иннокентий Анненский в неизданных воспоминаниях // ПК, с. 77-78.
Нумерация примечаний и их незначительная корректировка выполнена мною в соответствии с размещением.

Ольга Александровна Федотова (урожд. Рождественская, в первом браке Пискарева; 1885 - 1978) - старшая сестра Вс. А. Рождественского. Училась в Царскосельской Мариинской женской гимназии. После революции работала в различных детских учреждениях воспитателем. В последние годы жила в г. Пушкине, где и скончалась 6 марта 1978 г.; похоронена там же на Казанском кладбище.
О. А. Федотова была гимназической подругой Инны Горенко, сестры А. А. Ахматовой, хорошо знала их семью. Сохранились дневники О. А. Федотовой гимназической поры, а также мемуарные записи более поздних лет, записи о юности, о царскосельской литературной среде предреволюционной поры. (Сведения об О. А. Федотовой, а также о П. А. Рождественском и А. А. Павлове предоставлены нам М. В. Рождественской). Письмо О. А. Федотовой к Вс. А. Рождественскому хранится в его архиве в ИРЛИ (ф. 370).

<...> Были у меня литературные гости, о которых мы говорили.1 Посидели они у меня целый вечер, который прошел в оживленной беседе, но я до сих пор толком не знаю - с кем имела дело! Разговор был об И. Ф. Анненском, но, конечно, не как о поэте, а как о человеке, которого я часто видела в разной обстановке, при разных обстоятельствах, ведь все мои гимназические годы прошли под одной крышей с семейством Анненских.2

Моя девичья комната и еще две комнаты нашей квартиры находились под громадным балконом Анненских, балкон тянулся во весь этаж. Сохранилась у меня фотография, на которой еще цела эта пристройка, сейчас ее уже нет, от нашей квартиры остались только 4 окна на Малую ул., а моя комната, комната Платона3 и твоя детская уничтожены во время войны, окнами они выходили в 'директорский' сад (возможно, что они снесены еще до войны).

Я, конечно, помню хорошо Ин<нокентия> Федоровича Ан<ненского> - как сейчас вижу его высокую, стройную фигуру, в темном, строгом костюме с 'особенным галстуком', его красивую посадку головы с откинутыми назад волосами и с прядью волос на лбу. Мне тогда казалось, что манеры его были 'деланными' (как мы тогда говорили), а вид немного надменный, но после я поняла, что все эти качества внешние были связаны естественно с его особенным внутренним миром.

Вспомнила я и рассказы гимназистов (товарищей Платона и Алешиных4), рассказы интересные об И. Ф. А<нненском> как о директоре. Сама я часто его видела на гимназических спектаклях, в которых он принимал большое участие. Помню, гимназисты ставили 'Ревизора' и 'Кориолана' (на греческом яз.).5 Анненский сидел всегда в первом ряду, иногда вставал, уходил за кулисы и сам давал 'артистам' указания. Рассказала я, как он однажды пригласил маму6 к себе на квартиру послушать его перевод 'Ифигения в Тавриде'.7 Чтение было обставлено очень торжественно - присутствовали только его близкие знакомые. Сильное впечатление осталось у меня от прогулки на пароходе в Петергоф, организовал ее И. Ф. А<нненский> - для гимназистов, педагогов и их семейств. Был отдельный пароход, оркестр, ресторан и много цветов. Молодежь собралась на палубе, мне было лет 15, все мы вели себя шумно, иногда появлялся 'директор', молча останавливался среди нас и долго смотрел на море, делая вид, что не замечает нас.* Часто, гуляя в парке, я и Алеша 'нарывались' на директора, и никогда я не встречала его в компании, всегда один.
* К. И. Финкельштейн цитирует на своём сайте "Сведения  об Императорской Николаевской Царскосельской гимназии в Царском Селе. 1896-1897 уч. год." (Спб, 1897) и пишет:
"25 мая 1897 года директор, преподаватели и служащие гимназии с семьями, а также все ученики совершили морскую прогулку в Кронштадт. На пароходе "Котлин" все общество "под звуки народного гимна, исполненного приглашенным военным оркестром, при громадном стечении публики на набережной, направилось в Кронштадт морским каналом".  На обратном пути "Котлин" подошел к Петергофской пристани, "где все общество отправилось осматривать дворцы, парки и фонтаны".

Ходили слухи, что 'директор' пишет стихи, но не печатает. Некоторые относились к этому с интересом, считая его человеком одаренным, необыкновенным, а другие относились иронически: напр<имер>, говорили, что директор пишет 'декадентские' стихи, понятные только ему одному, - и декламировали: 'Нет не надо сердцу алых...'8 и т. д. Говорили, что он 'томится в современных формах прекрасного' - и т. д. Рассказала я и о сплетнях, которые ходили по городу, - касающих<ся> его отношений к Екатерине М. Клеменс. Я ее помню хорошо, т<ак> к<ак> одно время брала у нее уроки франц<узского> яз<ыка>. Надо было подтянуться перед экзаменом. Красивая, очень смуглая, мы ее звали 'римлянка'; занималась я в ее библиотеке, меня поражало обилие книг, должно быть семья была очень культурная, хотя я была только в одной комнате (библиотеке). Е. М. вышла замуж за учителя русск<ого> яз<ыка> Мухина, который потом стал директором одной из петербургских гимназий. Много воспоминаний сохранилось у меня о семействе Анненских, но я, в разговоре с литературоведом, упоминала только о характерном, имеющем какое-то значение для биографии, и отвечала на его вопросы, он многое записал, интересовался Ин<нокентием> Фед<оровичем> и как директором, понравилось, что Ин<нокентий> Фед<орович> обращал внимание на манеры и опрятность одежды у пансионеров (по рассказам Алеши), прощал шалости, но не прощал оборванные пуговицы, пятна на костюмах и грязные ногти. Рассказала, как И. Ф. Анненский пригласил из Мариинского театра балетмейстера Чистякова - давать уроки танцев пансионерам и детям педагогов.9

По понедельникам в гимназическом актовом зале шли уроки танцев - вместе с гимназистами брали уроки танцев и 5 девочек, дочерей педагогов, в том числе и я. Две зимы я ходила на уроки, было очень интересно. Сам директор появлялся в зале и следил за порядком. Играл оркестр, вообще все дело обставлено очень парадно.

Один paз, и только один раз, я видела И. Ф. Анненского веселым, смеющимся и очень простым человеком - это когда он пригласил в сад 'Петрушку'. Пришли в сад бродячие артисты с куклами, расставили ширмы у моего окна, и я видела, как Ин<нокентий> Фед<орович> сидел с мальчиком (племянником Хмара-Барщевским)10 и оба от души смеялись.11

Дину Валентиновну (жену И. Ф.) я знала лучше и ближе. Она часто приходила к нам, и за чайным столом мы вели общий разговор. Я уже была в последних классах гимназии. Моим 'гостям' я описала ее наружность, и довольно подробно, т<ак> к<ак> вид у нее был не совсем обычный: очень старая, вся реставрированная, но со следами бывшей красоты. Она с большим уважением относилась к мужу, говорила, что 'Кеня' гениальный человек, что много пишет, но его литературные труды нельзя печатать, т<ак> к<ак> они нашей эпохе непонятны, что он, 'Кеня', живет 'целым веком' вперед.12

Упомянула я Валентина (Кривича), вспомнила его студентом, женился он на моей подруге, вместе с которой я кончала гимназию, - на Наташе Штейн,13 вскоре они разошлись, и Наташа вышла замуж за Хмара-Барщевского (того мальчика, с которым Ин<нокентий> Фед<орович> смотрел Петрушку). Он значительно моложе Наташи.

Примечания:

1. В. Э. Вацуро и французская исследовательница творчества Анненского Армель Гупи (Armelle Goupy), автор работы 'L'art de traduire seLon Annenskij' (Revue des etudes slaves, Paris, 1968, t. 46, pp. 39-53) и других исследований об Анненском.
2. Семья отца мемуаристки протоиерея, кандидата богословия Александра Васильевича Рождественского проживала, как и семья Анненского, в казенной квартире в здании Царскосельской гимназии (на углу Малой ул. и Набережной); А. В. Рождественский был законоучителем православного исповедания в гимназии с 1878 по 1907 г. Ср.: Всеволод Рождественский. Страницы жизни. Из литературных воспоминаний. М.-Л. 1962, с. 21-23, 40-42.
См подробнее сетевой ресурс Кирилла Финкельштейна Царскосельская Императорская Николаевская гимназия.
3. Рождественский Платон Александрович (1883 - 1911?) - старший брат О. А. Федотовой, был студентом Военно-медицинской академии.
4. Павлов Алексей Алексеевич - товарищ Платона Рождественского по гимназии, жених О. А. Рождественской. Скончался от туберкулеза легких 3 июля 1903 г. в санатории Ароза в Швейцарии. Сохранились некоторые записи А. А. Павлова о семье Рождественских и его письма из Арозы к О. А. Рождественской.
5. Явная неточность: трагедию Шекспира 'Кориолан' исполнять на греческом языке не могли. Ср. свидетельство Вс. А. Рождественского об Анненском: '<...> особенно приятно ему было устраивать традиционные спектакли для выпускного класса. Так, в нашем рекреационном зале были им поставлены "Кориолан" и трагедия Эврипида "Рэс" в собственном переводе' (Всеволод Рождественский. Указ. соч., с. 99). Сведений о постановке 'Ревизора' мы не имеем, однако известно, что 25 ноября 1897 г. гимназистами Николаевской гимназии была представлена в зале Городовой ратуши 'Женитьба' Гоголя (Краткий отчет об имп. Николаевской царскосельской гимназии за последние XV лет ее существования (1896-1911 гг.). СПб., 1912, с. 75).
6. Рождественская Aннa Александровна (урожд. Казанская), ум. в 1942 г.
7. Видимо, в данном случае допущена неточность и речь идет об 'Ифигении в Авлиде' Еврипида (в переводе Анненского - 'Ифигения - жертва'), переведенной им в 1890-е годы и впервые опубликованной в 'Журнале Министерства народного просвещения' в 1898 г. (ч. 316, март. отд. V, с. 97-147; апрель, отд. V, с. 1-27). 'Ифигения в Тавриде' (у Анненского - 'Ифигения - жрица') была последней переведенной им трагедией Еврипида; перевод впервые опубликован в кн.: Театр Еврипида. Перевод со введениями и послесловиями И. Ф. Анненского под редакцией и с комментарием Ф. Ф. Зелинского. Т. III. М., изд. М. и С. Сабашниковых, 1921, с. 167-249.
8. Неточная цитата из стихотворения Анненского 'Параллели' (1901) (СиТ 59, с. 93).
9. Чистяков Александр Дмитриевич (род. в 1831 г.) - артист балета императорских театров, преподаватель танцев в средних учебных заведениях. Преподавал танцы в Николаевской гимназии с 1899 г. В 1900 г. его сменил профессор хореографии М. Н. Баласанов.
10. В. П. Хмара-Барщевский.
11.
Ср. заметку А. А. Ахматовой о народных представлениях в Царском Селе: "90-ые годы. Уконинские рабочие (фабрика обоев) на святках приходили к нам и разыгрывали "Царь Максимиллиан и непокорный сын Адольф"' (ГПБ. ф. 1073). Эта тема нашла свое преломление в 'Трилистнике балаганном' Анненского (СиТ 59, стр. 140-142).
12. Ср. с признаниями Анненского, приводимыми в статье о нем А. А. Бурнакина 'Мученик красоты': '"Я знаю, что моя мысль принадлежит будущему, и для него берегу мысль", - говаривал он. Вот почему он был пещерником, вот почему мы не видели его на литературных вечерах ('электричества надо, надо - глаз подведенных и платьев в облипку', - шутил И. Ф.)' (Искра, 1909, ? 3, 14 декабря, с. 8).13 Ср. воспоминания В. С. Срезневской: 'Валентин женился на Наташе Штейн <...> Молодые жили отдельно внизу - но внутренняя лестница вела в квартиру Дины Валентиновны и Иннокентия Федоровича, где молодые обедали и куда к вечернему чаю приводили своих гостей'.
См подробнее о помещениях сетевой ресурс К. Финкельштейна Царскосельская Императорская Николаевская гимназия.

 

Начало \ Осталось в памяти \ Воспоминания Вс. А. Рождественского

Сокращения


При использовании материалов собрания просьба соблюдать приличия
© М. А. Выграненко, 2005-2015

Mail: vygranenko@mail.ru; naumpri@gmail.com

Рейтинг@Mail.ru     Яндекс цитирования