Начало \ Написано \ У. В. Новикова, статьи

Сокращения

Обновление: 20.12.2015

У. В. Новикова

страница автора

Звук и свет в лирике И. Анненского
Образ Парки в лирике И. Ф. Анненского

Пространство ночи в лирике И. Анненского

Развитие мотива пути в лирике И. Ф. Анненского

 

Звук и свет в лирике И. Анненского

Я люблю на бледнеющей шири
В переливах растаявший цвет...
Я люблю все, чему в этом мире
Ни созвучья, ни отзвука нет.

И. Анненский. Я люблю

Звук и свет в поэтической системе Анненского соотносятся, образуя некое единство.

Вообще в индоевропейских языках слова со значением "свет, блеск" и "звук" очень похожи: др.-англ. leod (звук) - русское диалектное луд (ослепительный свет) и др. Понятие "тень" в индоевропейских языках соотносится с понятием "огонь" (ср. русск. "тень", но ирл. teinn - "огонь" и др.). В то же время тень связывается с понятиями "смерть, гибель", в древности тень человека или животного считалась его душой, слова со значением "тень" в некоторых индоевропейских языках соотносятся со значением "уходить", "отделяться". Эти данные приводит Марк Михайлович Маковский в "Сравнительном словаре мифологической символики в индоевропейских языках".

Особенно ярко единство звука и света выражено у Анненского в строках из стихотворения "Он и я":

А я лучей иной звезды
Ищу в сомненьи и тревожно,
Я, как настройщик, все лады
Перебираю осторожно.

У Анненского звук, подобно свету, может быть ярким или тусклым.

...ночью вянущих лилей
Мне ярче слышать со стеблей
Сухой и странный звук паденья.

"Падение лилий"

На пыльный путь ракиты гнутся,
Стал ярче спешный звон подков.

"Майская гроза"

Мои ли без счета и меры
По снегу не тяжки концы?
Мне ль дали пустые не серы?
Не тускло звенят бубенцы?

"Тоска миража"

Напротив, свет звучит, зовет.

Каких-то диких сил последнее решенье,
Луча отвесного неслышный людям зов...

"Июль"

Вдруг - точно яркий призыв,
Даль чем-то резко разъялась:
Мягкие тучи пробив,
Медное солнце смеялось.

"Сизый закат"

Соотношение "звук - свет" асимметрично соотношению "тьма - безмолвие". И если при поверхностном прочтении стихотворений Анненского, возникает чувство, что поэт смотрит на мир сквозь пелену, туман, дым или чад, то анализ данных семантических пар показывает, что это взгляд человека, слишком хорошо знающего детали и частности жизни. 
Поэтическое пространство Анненского не слишком освещено, скорее это полусвет (прилагательное "яркий" он использует всего 10 раз), далекий рассеянный свет (луч, звезда), или свет в ограниченном пространстве (свеча, пламя, фонарь, костер).

Существительное "свет" употреблено 15 раз, в частности с такими эпитетами: недоступный, лунный, мертвый, унылый, зыбкий, дрожащий, мягкий.

Главный источник света в поэзии Анненского - солнце, оно упоминается 58 раз. Солнце у Анненского подобно человеку: то беспощадное, ("С балкона"), то усталое ("Параллели"), то смеющееся ("Сизый закат"), то "за гарью тумана / Желто, как вставший больной".

Солнце - средство преодолеть "стоны тяжкие метели":

Но солнце брызнуло с постели
Снопом огня и багреца,
И вмиг у моря просветлели
Морщины древнего лица...

"Солнечный сонет"

Оно лучшая награда: 
Нам - острог, но им - цветов...
Солнца, люди, нашим детям!

"Дети"

Образ солнца связывается с молодостью, силой, задором, как, например, в этих строках, в которых слышно сожаление об утраченной молодости:

Когда высоко под дугою
Звенело солнце для меня,
Я жил унылою мечтою,
Минуты светлые гоня...

"Опять в дороге"

Иногда солнце противопоставляется некоему лучу:

Солнца в высях нету.
Дымно там и бледно,
А уж близко где-то
Луч горит победный.

"Дымные тучи"

Луч - еще один значимый для поэта источник света. Этот образ - символ недосягаемости, чистоты, таинственности. Поэзия манит туманом лучей ("Поэзия"), надежда тоже имеет лучи ("Еще один")... В стихотворении "Человек" Анненский пишет:

Я завожусь на тридцать лет,
Чтоб жить мучительно дробя
Лучи от призрачных планет
На "да" и "нет", на "ах!" и "бя".

Но вместе с тем, луч - это и очень конкретный, реальный образ.

И что надо лечь в угарный,
В голубой туман костра,
Если тошен луч фонарный
На скользоте топора.

"То и это"

Есть и другие источники света: свеча - 26 словоупотреблений, звезда - 17 словоупотреблений, пламя - 12, фонарь - 11, костер - 7. Это самые частотные, но есть и маяк, факел, фейерверк, спичка, лампа, искра, вспышка. Кроме этого есть отсветы, отблески, блики, мерцания, сияния, сверкания и свечения.

Приглушенность, мягкость освещения вызвана, возможно, тем, что яркий свет у Анненского противопоставлен мгновению творческого осмысления, постижения реальности:

Хочу ль понять, тоскою пожираем,
Тот мир, тот миг с его миражным раем...
Уж мига нет - лишь мертвый брезжит свет...

"Черный силуэт"

Яркий свет у Анненского может разрушить, уничтожить что-то неуловимо-тонкое в человеческих отношениях. В стихотворении "На закате" он пишет:

Побудь со мной грустна, побудь со мной одна:
Я не допил еще тоски твоей до дна...
. . . . . . .
Чего боишься ты? Я призрак, я ничей...
О, не вноси ко мне пылающих свечей...

Свет часто встречает препятствия на своем пути, об этом говорят всякого рода тени (тень - 76) и дымы (дым - 26).

Но полной темноты почти нет, само слово "тьма" употреблено только дважды, есть сумрак - 10 словоупотреблений, мгла - 6, полутьма - 4, потемки - 4.

Звуки в поэтическом пространстве Анненского тоже, за редким исключением, приглушенные (прилагательное "тихий" используется 12 раз; "громкий", "звонкий", "шумный" - лишь по одному разу). Существительное "звук" использовано только 7 раз, "музыка" - употреблено 10 раз. Понятие "музыка" выражает примерно то же, что символизирует образ луча: мечту, надежду, что-то невыразимое, таинственное:

Мне надо дымных туч с померкшей высоты,
Круженья дымных туч, в которых нет былого,
Полузакрытых глаз и музыки мечты,
И музыки мечты, еще не знавшей слова...

"Мучительный сонет"

Интересно, что среди музыкальных инструментов - собственно источников музыкальных звуков, на первом месте бубенцы (8 словоупотреблений), далее - лира (6 словоупотреблений), 5 раз упоминаются скрипка и труба, по 4 раза шарманка, колокольчики и колокол. Среди шумов ("шум" - 5 словоупотреблений, "гул" - 2, "гам" - 2, "рокот", "рев" - по одному разу) легко расслышать и "скрипенье надломанных сосен", и колокольчик, который "в зимнюю ночь рассказывает путнику свадебную историю", и сердце, что "тихим бубенчиком бьется", и "гонг унылый".

Полная тишина такая же редкость в поэзии Анненского, как и отсутствие света. Существительные "тишина" и "молчание" используются всего по 3 раза, "тихость", "тишь", "безмолвие" - однократно.

Тишина связывается с темнотой так же, как и звук соотносится со светом. Из стихотворения "После концерта":

В аллею черные спустились небеса,
Но сердцу в эту ночь не превозмочь усталость...
Погасшие огни, немые голоса, -
Неужто это все, что от мечты осталось?

Если свет и звук символизируют жизнь, реальность, настоящее, то тишина и тьма - это смерть и прошлое. В стихотворении "Сон и нет" есть такие строки:

Бред то был или признанье?
Путы жизни, чары сна
Иль безумного желанья
В тихий мир воспоминанья
Забежавшая волна?
Нет ответа. Ночь душна.

Тема этого стихотворения доведена до страшного конца в стихотворении "Свечка гаснет", это подчеркивает синтаксический параллелизм и единый ритмико-интонационный рисунок стихотворений:

Эх, заснуть бы спозаранья,
Да страшат набеги сна,
Как безумного желанья
Тихий берег умиранья
Захлестнувшая волна.
Свечка гаснет. Ночь душна...

Более конкретный образ соотнесения тьмы и безмолвия есть в стихотворении "Петербург":

Да пустыни немых площадей,
Где казнили людей до рассвета.

В поэтическом пространстве Анненского нет контраста света и тьмы, громкого звука и безмолвия. Нужно уметь расслышать, рассмотреть, угадать по едва заметным очертаниям всю многогранность поэтических образов, семантическую многослойность, тематическую "сцепленность" стихотворений. Вместе с тем источники звука и света конкретны и реальны, что говорит о стремлении поэта глубже постичь действительность, а не спрятаться от жизни за дымами и отсветами. Многое объясняют строки из стихотворения "В ароматном краю...", которое написано в 1904 году:

А еще потому, что в сияньи сильней
И люблю я сильнее в разлуке
Полусвет-полутьму наших северных дней,
Недосказанность песни и муки...


Текст предоставлен автором. Статья опубликована, но автор сообщила: "Точное название сборника, где была публикация статьи "Звук и свет в лирике Анненского" найти, к сожалению, не могу. Тоже материалы научно-практической конференции, которая проходила в Краснодаре в 2003 году".

Источники:

1. Анненский И. Ф. Трактир жизни: Стихотворения. М., 1998, с. 448.
2. Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: Образ мира и миры образов. М., 1996, с. 240, 332.

вверх

Образ Парки в лирике И. Ф. Анненского

В мифологических системах практически всех народов мира существовало стремление "материализовать" такое принципиально непознаваемое и абстрактное понятие, как судьба.

Например, в греческой мифологии человеческая жизнь оказывается во власти богинь судьбы мойр: Клото прядет нить, Лахесис проводит через превратности судьбы, Атропос перерезает нить, обрывая жизнь1. У римлян богинями судьбы считались парки (равнозначные греческим мойрам): Нона и Децима (покровительницы рождения) и Морта (носительница смерти)2. В скандинавской мифологии нить судьбы прядут норны. По аналогии с тремя парками созданы богини судьбы и в латышской мифологии: Карта, Декла и Лайма, которые выступают вместе или чередуются3. В славянской мифологии существуют поверья и сказания о трех девах (или старухах) судьбы, например, русских рожаницах, болгарских наречницах и т.д.4.

Все персонификации судьбы тройственны, хотя первоначально образ божества судьбы понимался как неделимый и связывался с богиней, дающей человеку жизнь, определяющей его участь. Римские парки, например, восходят к родовспомогательнице Карменте (считалось, что в песнях она предсказывает судьбу новорожденным)5.

Цель данной статьи - проанализировать воплощение образа Парки, а также мифологической символики, связанной с образом богини судьбы в целом, в лирике Иннокентия Анненского.

Само существительное "судьба" имеет всего 5 словоупотреблений в лирике поэта. Полагаем, что это не случайно: Анненский не считает силы судьбы довлеющими, предопределяющими существование человека. Для него это понятие является мистическим лишь отчасти.

Например, в стихотворении "Другому" даже звучит мысль о возможности человека противостоять судьбе:

Наперекор завистливой судьбе
И нищете убого-слабодушной
Ты памятник оставишь по себе,
Незыблемый, хоть сладостно-воздушный...

В этих строках звучит явная реминисценция на известные стихи Горация, Державина, Карамзина, Пушкина.

Для Анненского, как и для многих поэтов, судьба персонифицируется в образе Парки. Непосредственное упоминание ее имени встречаем в сонете "Парки - бабье лепетанье" из цикла "Бессонницы". Название сонета - чуть измененная строка известного стихотворения Пушкина, написанного в 1830 году и озаглавленного "Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы". В цитируемую строку Анненский вносит тире. Сама Парка появляется лишь в названии, и ее образ тяготеет к образу земной женщины, прядущей нить.

Данная интертекстуальная ссылка выполняет несколько функций: экспрессивную (поэт сообщает о своем культурно-семиотическом ориентире), апеллятивную (стихотворение адресовано читателю, способному опознать цитату), метатекстовую (для глубокого понимания данного текста необходимо обратиться к тексту-источнику). Цитируя именно эту строку, Анненский проявляет себя вдумчивым ценителем пушкинского наследия: по мнению В. В. Кожинова "лишь в XX веке стихи эти были причислены к высшим творениям поэта"6.

В стихотворении Пушкина чувства смутны и не приводят к какому-то итогу, а лишь побуждают размышлять ("Что ты значишь, скучный шепот? / ...От меня чего ты хочешь? /  Ты зовешь или пророчишь? / Я понять тебя хочу..."). У Анненского же иносказательно, через мифологическую символику делается трезво-беспощадный вывод о быстротечности жизни и суровой неотвратимости ее конца:

Но мая белого ночей
Давно страницы пожелтели...
Теперь я слышу у постели
Веретено - и, как ручей,
Задавлен камнями обвала,
Оно уж лепет обрывало...

В последней строке данного четверостишия можно услышать отголосок тяжелой болезни сердца, которой страдал Анненский. Значимо, что поэт не боится смерти, а воспринимает ее как неизбежность, понимая, что "лепет веретена" может оборваться в любую минуту.

Мотив неизбежности смерти звучит еще более резко в черновом автографе стихотворения "Трактир жизни", а в образе богини судьбы Парки усилены черты реальной женщины. "Трактиром жизни" Анненский метафорически называет обыденность человеческого существования. На выходе из этого "трактира" каждого ожидает одно:

А в сенях - седая Парка. 
Флюс упрятав в воротник,
У плывущего огарка
Счет свой пишет гробовщик.

Анненский видит Парку седой, этот эпитет привносит в образ богини ощущение земной усталости, грусти, невозможности противостоять времени, которое беспощадно ко всем. В окончательном варианте данное четверостишие выглядит несколько иначе:

А в сенях, поди, не жарко:
Там, поднявши воротник,
У плывущего огарка
Счеты сводит гробовщик.

Таким образом, строка "А в сенях - седая Парка" была заменена поэтом в окончательном варианте на другую: "А в сенях, поди, не жарко". Как видим, изменения коснулись и существа и стиля. От абстрактно-мифологической Парки Анненский переходит к просторечно-иронической конструкции: "А в сенях, поди, не жарко". На наш взгляд, это говорит, с одной стороны, о минимальной значимости для Анненского самого образа Парки. И, с другой стороны, о желании поэта усилить, конкретизировать, материализовать мысль о неизбежности смерти и бессмысленности попыток человека строить какие-либо иллюзии относительно возможности ирреального существования. Смерть не спасает от тягот земного бытия. Этот настойчиво повторяемый мотив, особенно важен на фоне поэтических упований многих авторов-современников Анненского на иные, идеальные миры.

Отказавшись от самого образа, Анненский неоднократно обращается к образу реальной женщины, но использует в ее создании и некоторые традиционные атрибуты богини судьбы. Одним из таких атрибутов для Анненского является нить.

Традиционно нить - символ жизни, это как раз и восходит к мифологическому представлению судьбы как прядущей женщины. Это закреплено и в русских пословицах о судьбе, жизни, например: "Отвяжись, худая жизнь, привяжись хорошая!", "Судьба придет - по рукам свяжет" и др.7. Прядется не только нить, вервь и жизнь, но также составляется человеческая община, в которой все связаны общими стремлениями и целями (ср. поговорка "одной веревочкой связаны"). Образ нити обозначает соединение, переплетенность поколений: сербо-хорватское слово "вревник" (родственник), лувийское "warwala" (семья, зародыш, потомство) однокоренные с русским словом "вервь" (веревка).

У Анненского есть стихотворения, в которых реальные женские образы становятся символичными, благодаря ассоциативной связи с прядущей Паркой.

Так, в стихотворении "Старые эстонки" (1906 г.) мифологическая символика богини судьбы привнесена в образы матерей, сыновья которых были расстреляны в 1905 году во время подавления рабочего восстания в городе Ревеле (сейчас Таллинн):

Если ночи тюремны и глухи,
Если сны паутинны и тонки,
Так и знай, что уж близко старухи,
Из-под Ревеля близко эстонки.
...
Как земля, эти лица не скажут,
Что в сердцах похоронено веры...
Не глядят на меня - только вяжут
Свой чулок бесконечный и серый.

Старые эстонки становятся символом судьбы и неотвратимости наказания за бездействие для интеллигентного, совестливого человека, чувствующего личную ответственность за происходящее в стране.

В стихотворении "Нервы" символом безрадостной судьбы тоже становится женщина, которая вяжет. Анненскому удается передать тоскливое однообразие жизни семейной пары с помощью бесконечного диалога ни о чем, когда двое не слышат друг друга. Характерен подзаголовок стихотворения - "Пластинка для граммофона". Как бесконечно кружится пластинка, так бесконечно и вязание ненавистной жены.

Как эта улица пыльна, раскалена!
Что за печальная, о Господи, сосна!
Балкон под крышею. Жена мотает гарус.
Муж так сидит. За ними холст, как парус.
Балкон под крышею. Жена мотает гарус.

Мысль о безысходности такого существования подчеркивается равнодушно-отстраненным поведением жены: "Вздохнув, считает молча петли". Мифологический образ Парки трансформируется в беспощадно-реалистический образ женщины мещанки, ограниченной, откровенно глуповатой, но неотступно определяющей судьбу другого человека.

Восприятие Анненским Парки в целом опирает на мифопоэтические традиции. Но к образу земной женщины, которая "мотает гарус" или "считает молча петли", Анненский обращается чаще, чем к образу богини. В поздних стихах поэта образ, воплощающий понятие судьбы, лишь ассоциативно связывается с собственно мифологическим представлением о Парке. Появляется большая конкретность, реалистические, даже натуралистические детали, что свидетельствует о стремлении Анненского смотреть на мир без иллюзий. Новый образ более естественно вписывается в "вещный мир" поэзии Анненского.

Текст предоставлен автором.
Первая публикация:
Литература в диалоге культур-2: Материалы международной научной конференции. Ростов-на-Дону, 2004. С. 88-92.

С н о с к и:

1. Мифы народов мира. Энциклопедия: в 2 тт. Т. 2 (Гл. ред. С. А. Токарев). М., НИ "Большая Российская энциклопедия", 2000, с. 344.
2. Там же, с. 290.
3. Там же, т.1, с. 625.
4. Там же, т.2, с. 472.
5. Там же, т.1, с. 624.
6. Кожинов В. В. Разбор одного пушкинского творения, или опыт толкования природы поэзии // Литература в школе, 2003, 9, с. 4.
7. Даль В. И. Пословицы русского народа. СПб., ТОО "Диамант", 1998. С. 11, 12.

вверх

Пространство ночи в лирике И. Анненского

Понятие 'ночь' - одно из самых значимых для И. Анненского, само существительное 'ночь' является самым частотным в лирике. М. Волошин писал: 'Ничто не удавалось <:> так ярко, так полно, так убедительно законченно, как описание кошмаров и бессонниц' (2, с.525).

Если характеризовать восприятие Анненским ночи в целом, то очевидно, что оно лежит в рамках традиционного мифопоэтического восприятия: ночь становится временем зловеще-мистических событий, неких промежуточных состояний сознания на грани реального и ирреального; с ночью связана и тема двоемирия.

Цель данной статьи - выявить особенности воплощения мифологемы 'ночь' в лирике И. Анненского.

Действительно, ночь часто воспринимается Анненским как особое многомерное пространство, где разворачиваются кошмарно-фантастические или вполне реальные действия. Иллюстрацией мистически-символического восприятия ночи может служить 'бесконечный и унылый' полуночный ужин теней, описанный в стихотворении 'Там':

Ровно в полночь гонг унылый
Свел их тени в черной зале:

Однако ночью готовы произойти и события совсем другого рода: по-доброму светлые, даже радостные. Так, например, в стихотворении 'Бронзовый поэт' памятник Пушкину в Царском Селе напоминает Анненскому задремавшего поэта. Бронзового Пушкина Анненский, по воспоминаниям Ф.Ф. Зелинского, считал Genio locy (гением-хранителем) Царского Села.

В данном стихотворении запечатлен тот миг, когда в мыслях поэта бронзовый Пушкин оживает, и возникает ощущение полной реальности происходящего:

И ночь уже идет сквозь черные вершины:
И бронзовый поэт, стряхнув дремоты гнет,
С подставки на траву росистую спрыгнет.

'Бронзовый поэт'

Внутреннее ощущение реальности 'оживления' словно бы выходит из-под власти сознания, но почти детское ожидание чуда ('Не шевелись - сейчас гвоздики засверкают:'), противостоит рассудочному невозможно.

Сюжет этого стихотворения Анненского будет трансформирован в знаменитом 'Юбилейном' В. Маяковского.

Полупризрачный мир ночи порой становится для Анненского пространством 'другой жизни', как, например, в стихотворении 'Свечку внесли':

Не мерещится ль вам иногда,
Когда сумерки ходят по дому,
Тут же возле иная среда,
Где живем мы совсем по-другому?

Словосочетание 'иная среда' воспринимается, на первый взгляд, как несколько искусственное, почти термин (ср.: среда обитания, воздушная среда, преломляющие среды). Однако такое употребление оказывается вполне оправданным, если вспомнить толкование слова 'среда' в словаре В. Даля: в XIX веке словом 'среда' ('середа') обозначали вещество, тело, толщу, пласт ('более о веществах жидких и прозрачных'). Средним, или середним называли что-то, 'что посреди крайностей' (4, т.4., с.176).

Таким образом, время сумерек обещает приближение 'иной среды', где 'живем мы совсем по-другому', - среды на границе обыденности дня и кошмаров ночи.

Ночь в лирике Анненского воплощается в конкретных предметных образах, один из которых - ночь-дерево ('И над тобой поникнет ночь ветвями:') - запечатлен в отрывке 'Из поэмы 'Mater dolorosa', написанном в 1874 году. Это одно из немногих юношеских стихов, которое поэт, очень строго относившийся к собственному творчеству, все же берег. Неторопливо и просто выражены чувства девятнадцатилетнего поэта. Пронзительная мелодия вдали от городского шума, ожидание, 'безотчетно-грустная дума': Здесь запечатлена ночь майская, белая, томительная, бессонная для поэтов и влюбленных. Это не бессонница-кошмар, а бессонница-наслаждение, когда светлым и прекрасным кажется все вокруг, даже жалкая мелодия шарманки, и городская пыль, впитавшая благоухание цветов.

Чувства обостряются, дневные заботы забыты, и мечта, кажется, вот-вот сбудется. Определенной мечты еще нет, есть только предчувствие, предугадывание, томительное ожидание.

С образом ночи-полога, который повторяется в лирике Анненского трижды, связано восприятие поэтом ночи как укрытия.

В одном из поздних стихотворений поэта 'Дальние руки' ночь ассоциируется с пологом, чем-то уютным, мягким, струящимся, домашним, что может защитить от посторонних глаз, дать успокоение.

Образ ночи-полога повторяется в стихотворении 'Двойник' из сборника 'Тихие песни':

Лишь полога ночи немой
Порой отразит колыханье
Мое и другое дыханье,
Бой сердца и мой и не мой:

Здесь ночь-полог ограничивает, сужает пространство, оставляя автора наедине с 'двойником'. И звучит мысль о том, что именно ночь - время самопознания.

В стихотворении 'Зимние лилии', ночь тоже видится Анненскому в образе полога.

Зимней ночью мне не спится:
Из углов и с книжных полок
Сквозь ее тяжелый полог
Сумрак розовый струится.

И вновь появляется чувство замкнутого пространства, но не безвыходного: откуда-то проникает, струиться розовый сумрак. Эпитет 'тяжелый' вовсе не дает ощущения тяжести. На наш взгляд, он приводит к мысли о нескончаемости, всеохватности, гигантском пространстве ночи. Возникает что-то ассоциативно близкое к старому значению слова полог: в XIX веке так называли парус (4, т.3, с.256). В этом образе воплощена ночь творчества, ночь раздумий.

Итак, образ ночи-полога несет мысль о стремлении укрыться от посторонних глаз, найти успокоение; это и душевная завеса, отгораживающая от мира, порождающая долгие часы поиска себя; наконец, это способ показать нескончаемость, всеохватность ночи, которая может укрыть собою все.

Ночь - пространство, где можно забыться, куда можно уйти, но даже ночью поэта не оставляет глубокое осознание иллюзорности всего, что дает ночной покой и освобождение. Даже ночью рассудочное невозможно не позволяет уйти от действительности.

О, дай мне только миг, но в жизни, не во сне,
Чтоб мог я стать огнем или сгореть в огне!

'Мучительный сонет'

Всегда остается возможность ночью создать свой уединенный мир, оградить себя, но Анненский не делает этого, предпочитая искусственности и декоративности настоящее, пусть даже мучительное.

Бóльшие страдания, чем страдания дня или ночи, поэт испытывает, чувствуя фальшь. В стихотворении 'Спутнице' Анненский пишет:

Уйдем: Мне более невмочь
Застылость этих четких линий
И этот свод картонно-синий:
Пусть будет солнце или ночь!..

'Свод картонно-синий' символизирует у Анненского искуственность, фальшь, ненатуральность в окружающей жизни, и прежде всего - в отношениях между людьми. Не случайно, что данное стихотворение входит в цикл с таким характерным названием - 'Трилистник бумажный'. Таким образом, сама по себе ночь, даже связанная с возможностью кошмаров и бессонниц, не пугает поэта. Страшнее фальшь и обман.

Выход из тревог ночи поэт видит в связи с реальностью, живой жизнью, какой бы трудной она ни была, общении с людьми, проникновении в их внутренний мир. В этом смысле характерно стихотворение Анненского 'Опять в дороге', в котором зимняя дорога, туманная ночь, луна, то появляющаяся, то исчезающая за тучами заставляют путника испытывать ужас:

По ведьминой рубахе
Тоскливо бродит тень,
И нарастают страхи:

Появляется желание ехать быстрее, пытаясь спастись от собственных страхов. Но вдалеке на этой ночной зимней дороге показывается человек, 'без шапки, без лаптишек', почти неразличимый в темноте. Увидев его, поэт не может больше думать о своем, забываются все придуманные им страхи:

И стыдно стало грезы
Тут сердцу моему.

После этой встречи одиночество, как и все иллюзорные ночные страхи, отступает:

Была не одинока
Теперь моя душа:

Интересно, что поэт ощущал одиночество, несмотря на то, что рядом был извозчик. (Так же и в стихотворении 'Колокольчики', где на глухой дороге колокольчик, но не извозчик, рассказывает путнику свадебную историю.) Родство душ ощущается с человеком бесприютным, идущим только ему одному известной дорогой.

Подводя итог, важно отметить, что ночь мыслится Анненским как совершенно особое пространство, которое освоено настолько, что иногда кажется домом ('Чтобы ночь позабылась скорей:/Как покинутый дом:').

Пространство ночи у Анненского незамкнутое, оно насыщено 'действующими лицами', главное из которых - автор. Он одновременно и творец ночного мира и проницательный зритель, угадывающий аллегоричность унылого ужина теней (стихотворение 'Там'), которому мерещатся старухи-эстонки (стихотворение 'Старые эстонки'), который пытается разобраться в своих чувствах, собственной двойственности, борется с им же придуманными, страхами и призраками; нервы которого напряжены так, что даже стук дождя напоминает ему шаги слепого ('Октябрьский миф').

Особенно значимо, что Анненского не покидает мысль о том, что где-то тоже не спят, страдают и тоскуют. Вместе с ним не спит у догорающего костра 'оборванец на деревяшке' - бывший матрос с 'Громобоя', борется со сном баба над зыбкой, путник на глухой дороге в зимнюю ночь слушает свадебную историю ('Песни с декорацией'), милая метельной ночью возвращается домой (стихотворение 'Милая'); плачет ребенок, молчит кто-то жалостно-чуткий ('Осень'), гробовщик сводит счеты, в немом ожидании застыли грустные лакеи ('Трактир жизни'). 

Таким образом, представленные поэтические фрагменты позволяют существенно уточнить и даже скорректировать мысль М. Волошина, приведенную в начале статьи и отражающую традиционный для нашего литературоведения взгляд на лирику Анненского как на поэзию 'кошмаров и бессонниц'.

Ночи и бессонницы Анненского - это время, когда обостряются чувства, оживает сердце. Ночью реализуется стремление поэта преодолеть противоречия действительности. Но даже будучи для поэта временем ярких ощущений, творческих поисков, ночь никогда не заслоняет для Анненского тревог и радостей реальной жизни.

Представленные выводы в большей степени подтверждает мысль о том, что ':творить для Анненского - это уходить к обидам других, плакать чужими слезами и кричать чужими устами, чтобы научить свои уста молчанию, и свою душу благородству' (3, с.75). 

Текст предоставлен автором.
Публикация:
Культурная жизнь юга России. Краснодар, 2007. ? 2. С. 40-45.

ЛИТЕРАТУРА

1. Анненский И. Ф. Трактир жизни: Стихотворения. М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 1998.
2. Волошин М. Лики творчества. Л.: 1988. С. 525.
3. Гумилев Н.С. Письма о русской поэзии. Пг.: 1923. С. 75.
4. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 тт. СПб.: ТОО 'Диамант', 1996.

вверх

Развитие мотива пути в лирике И. Ф. Анненского

Исследователями уделяется недостаточное внимание интерпретации развития мотива пути в лирике И. Ф. Анненского, несмотря на то, что этот мотив для понимания эстетики его творчества имеет большое значение. Тема пути либо трактуется слишком субъективно, либо отрицается вовсе.

Например, Д. Е. Максимов пишет, что тема пути совершенно отсутствует в лирике И. Анненского: 'Отсутствие темы пути у Анненского косвенным образом подтверждается и его 'сологубовским' отношением к хронологии стихотворений: поэт оставлял их без дат'1.

Современный исследователь Н. В. Налегач замечает, что дорога в лирике И. Анненского: 'оказывается метафорой жизни <:> но при этом развитие пушкинской традиции связано лишь с мрачными мотивами <:> Что касается таких пушкинских мотивов, как упоение стремительным движением по утренней дороге <:> то Анненскому они оказываются чуждыми'2.

Мотив пути рассматривается нами как доминантный в лирике И. Анненского, несмотря на относительно невысокую частотность центральных лексем (34 словоупотребления)3. Значительное место в лирике поэта занимают слова, так или иначе соотносящиеся с центральными. Это лексемы, обозначающие средства и способы передвижения, время нахождения в пути и т. д. Например, в русле развития мотива пути в лирике Анненского лежат такие лексемы: идти, бежать, летать, шаг, поезд, полет, бег, даль, след и многие другие.

Для адекватной интерпретации развития мотива пути значима также фоновая информация, в частности, некоторые биографические данные: в 1906 - 1908 гг. И. Анненский, будучи инспектором Петербургского округа, совершает множественные инспекторские поездки в Псков, Великие Луки, Великий Устюг и другие северные города России. Не только жизнь, но даже смерть Иннокентия Анненского оказывается связанной с мотивом пути: в ноябре 1909 года поэт скоропостижно скончался на ступенях Царскосельского вокзала на пути в Царское Село.

Попытаемся проследить малоизученные особенности развития мотива пути в лирике И. Анненского.

Лексемы 'дорога' и 'путь' в понимании И. Анненского очень близки по значению и связаны, во-первых, с перемещением в пространстве; во-вторых, с перемещением во времени - жизненным путем.

Для более глубокого понимания мотива пути в лирике И. Анненского значим анализ и интерпретация периферийных, но лежащих в русле развития общего доминантного мотива мотивов 'Дорога - жизненный путь' - 'Поиск пути'.

В целом тема жизненного пути имеет большое значение для И. Анненского. В стихотворении 'Опять в дороге' из сборника 'Тихие песни' свою жизнь поэт описывает как время, проведенное в дороге. Вот как он пишет о молодости:

Когда высоко под дугою
Звенело солнце для меня,
Я жил унылою мечтою,
Минуты светлые гоня:

В метафоре 'звенело солнце' происходит соединение световых и звуковых ощущений. Этот же характерный прием И. Анненский использует в другом стихотворении:

На пыльный путь ракиты гнутся,
Стал ярче спешный звон подков:

'Майская гроза'

В метафорическом использовании Анненским световых и звуковых характеристик, связанных с темой дороги, обнаруживается привычная для русского человека ассоциация дорога - звон подков - звук колокольчика.

В стихотворении 'Опять в дороге' прослеживается мысль о быстротечности жизни. События мелькают, словно верстовые столбы, 'они пугливо отлетали:', - пишет поэт о светлых минутах жизни. В другом стихотворении 'Что счастье?', есть похожий образ: 'Что счастье? Чад безумной речи? / Одна минута на пути:'.

Конец жизни предстает для поэта в образе стены, преграды, препятствия, которое не позволяет продолжать путь:

А там стена, к закату ближе,
Такая страшная на взгляд:
Она все выше: Мы все ниже:
'Постой-ка, дядя!' - 'Не велят'.

Все стихотворение, затрагивающее такую непростую для каждого человека тему быстротечности жизни, несмотря на его метафоричность, воспринимается просто и ясно.

Жизнь ощущается поэтом как непрерывное движение, и данный порядок вещей оценивается им с философским спокойствием:

Пройдут года: Быть может месяца:
Иль даже дни, и мы сойдем с дороги:
Ты - в лепестках душистого венца,
Я просто так, задвинутый на дроги.

'Другому'

В стихотворении 'Киевские пещеры' узкий коридор пещер тоже становится символом жизненного пути (а отчасти и жизненного пространства вообще):

Нет, не хочу, не хочу!
Как! Ни людей, ни пути?
Гасит дыханье свечу?
Тише: Ты должен ползти:

Минутный всплеск эмоций, представленный в стихотворении репликами внутреннего диалога, подавляется рассудочным: 'Тише: Ты должен ползти:'. Вновь возникает мотив неотступности, ясного осознания своего долга и шире - судьбы.

Этот мотив по-новому звучит в стихотворении 'Завещание', где, обращаясь к Вале Хмара-Барщевскому, И. Анненский пишет:

Неровен наш и труден путь -
В волнах иль по ухабам -
Будь вынослив, отважен будь,
Но не кичись над слабым:

В этих строках-напутствии звучит мысль, как никакая другая характеризующая внутреннее состояние И. Анненского, мысль о необходимости уважительного отношения к людям, какими бы слабыми и неудачливыми в жизни они ни были.

Мотив поиска пути является одним из самых значимых в лирике И. Анненского. В стихотворении 'Далеко: Далеко:' читаем:

Мы тронулись: Тройка плетется,
Никак не найдет колеи,
А сердце бубенчиком бьется
Так тихо у потной шлеи:

Образ тройки в стихотворении И. Анненского ассоциативно соотносится с гоголевским из 'Мертвых душ', где Н. В. Гоголь сравнивает Русь с летящей тройкой. В строках И. Анненского образ тройки не связан с быстрым бегом, напротив, мотив поиска пути внешне выражен через замедленное движение. Внешне, со стороны может показаться, что пути и движения как будто и нет вовсе ('Тройка плетется / Никак не найдет колеи'), однако с помощью противопоставления ('А сердце бубенчиком бьется / Так тихо у потной шлеи') поэт смещает акценты: подчеркивается внутреннее напряжение, эмоциональная взволнованность, невидная постороннему глазу мучительность поиска пути. Путь (в данном случае это может быть и собственный творческий путь, и путь, выбираемый страной) определяется с трудом, медленно, ощупью, но сколько внутренних сил отдано этому определению. Вместе с мотивом выбора пути рождается мотив единения человека со всеми, кто вместе с ним выбирает этот непростой путь.

В стихотворении 'Прелюдия', поэт, чувствуя свою дорогу, готов идти 'ощупью', один. Эта дорога - творчество:

Пусть это только миг: В тот миг меня не трогай,
Я ощупью иду тогда своей дорогой.

Процесс мышления тоже осознается И. Анненским как дорога, путь, который приводит к тому или иному итогу. Например, в статье 'Бранд - Ибсен' И. Анненский, чувствуя, что ранее заблуждался, пишет: 'но теперь, когда ноги мои подламываются от усталости, мне кажется, что я нашел бы и настоящую дорогу'.

В статье 'Гончаров и его Обломов' И. Анненский ссылается на статью И.А. Гончарова 'Лучше поздно, чем никогда', где есть близкая поэту мысль: 'Я спешу, чтоб не забыть, набрасывать сцены, характеры, на листках, клочках - и иду вперед как будто ощупью, пишу сначала вяло, неловко, скучно <:> пока вдруг не хлынет свет и не осветит дороги, куда мне идти'.

Мотив поиска пути есть и в стихотворении 'Лунная ночь в исходе зимы':

Мы на полустанке,
Мы забыты ночью,
Тихой лунной ночью,
На лесной полянке.
:
Уж туда ль зашел ты,
Паровик усталый?
Вспомним пушкинское:
Хоть убей, следа не видно,
Сбились мы, что делать нам?

Мотив поиска пути лежит в целом в традициях русской классической литературы. Но заметны и уникально-авторские изменения значения лексем 'дорога' и 'путь'. Например, при развитии мотива поиска пути особенно значимы следующие контекстуальные компоненты значения: 'ощупью', 'медленно', 'наугад'.

Углубить восприятие развития мотива пути позволяет рассмотрение мотива дорожных впечатлений в лирике поэта.
В дороге для И. Анненского большое значение имеют остановки. Дорога манит поэта не головокружительной скоростью, хоть и пишет он в стихотворении 'Я люблю' из 'Трилистника замирания':

Я люблю замирание эха
После бешеной тройки в лесу:

Остановки в пути часто значат для поэта не меньше, чем сам путь. В стихотворении 'В дороге' из сборника 'Тихие песни' описано раннее утро во время 'раздышки' - так называли раньше остановку в пути, привал. Все еще спят, только лирический герой, которому, может быть, так и не удалось уснуть, видит, что:

Перестал холодный дождь,
Сизый пар по небу вьется.
Но на пятна нив и рощ
Точно блеск молочный льется.

Из-за тумана нивы и рощи видны нечетко. Следовательно, чтобы увидеть именно пятна нив и рощ, нужно смотреть обязательно с возвышения. Автор словно сверху обозревает все доступное взору пространство, ничего не упуская из виду:

Жеребячий дробный бег,
Пробы первых свистов птичьих:
:
Не сошла и тень с земли,
Уж в дыму овины тонут,
И с бадьями журавли,
Выпрямляясь, тихо стонут.

Наступающее утро открывает картину пробуждающейся деревенской жизни, люди возвращаются к обычным делам и заботам. Колодезные журавли воспринимаются здесь как символ надежной, безотказной работы на пользу других, работы, на которую они обречены и которая, в переносном смысле соотносимая с жизнью самого поэта, становится судьбой.

А. Блок в одном из писем Анненскому говорил о том, что строки о колодезных журавлях из стихотворения 'В дороге' близки ему: 'Это навсегда в памяти, часть души осталась в этом' . В дневниковых записях самого А. Блока находим похожее восприятие деревенской жизни: 'Виденное: гумно с тощим овином. Маленький старик, рядом - болотце. Дождик. Сиверко. Вдруг осыпались листья молодой липки на болоте у прясла под ветром, и захотелось плакать'.

'Невероятная близость переживаний, объясняющая мне многое о самом себе', - напишет, размышляя об И. Анненском, Александр Блок. Возможно, именно в этом умении видеть и чувствовать и заключается 'невероятная близость переживаний' поэтов.

'Родину, правда, в особой, ему одному свойственной установке большого мастера, Иннокентий Анненский чувствовал, переживал, жаждал и выявлял так, как это бывало лишь в редчайшие и лучшие моменты русского искусства вообще', - писал В. Н. Ильин.

Путь лирического героя И. Анненского - это часто встреча с бесконечными и безрадостными русскими дорогами, когда 'в тарантас дождит туман' и 'все поплыло в хлебь и смесь, / Пересмякло, послипалось:', когда с болью в сердце видишь 'кошмары снов мужичьих под рогожами телег', нищих, бедную семилетнюю девочку, ведущую лошадей; похоронную процессию: Все, увиденное в дороге, запоминается. Даже не видя дороги, И. Анненский всегда чувствует ее, как, например, в стихотворении в прозе 'Andante': 'Я не вижу дороги, но, наверное, она черная и мягкая: рессоры подрагивают, копыта слабо-слабо звенят и хлюпают'.

С развитием мотива дорожных впечатлений связан у И. Анненского и мотив совести, ответственности за происходящее.

В стихотворении 'В дороге' из утреннего тумана появляется нищий. Это заставляет поэта почувствовать себя и все общество виноватым за его судьбу:

Дед идет с сумой и бос,
Нищета заводит повесть:
О, мучительный вопрос!
Наша совесть: Наша совесть:

И. Анненский чувствует свою вину за судьбы простых людей, думая больше не о себе, а о них. Вопрос совести очень значим для поэта, это отмечал и А. В. Федоров: 'Чувство ответственности и глубокой тревоги за совершающееся вокруг, за других, за чужие жизни постоянно проступает в лирике Анненского <:> Это чувство тревоги не случайно питается дорожными впечатлениями, связывавшимися для поэта с социальной темой'.

Вопрос совести, ответственности за происходящее, у И. Анненского связывается с образами детей. В стихотворении 'Картинка' из 'Трилистника из старой тетради' поэт описывает встречу с девочкой: 'Глядь - замотанная в тряпки / Амазонка предо мной'.

Образ семилетней крестьянской девочки близок к образу шестилетнего Власа, везущего дрова из лесу, в поэме Н. А. Некрасова 'Крестьянские дети':

Лет семи всего - ручонки
Так и впилися в узду,
Не дают плестись клячонке,
А другая - в поводу:

Сходны не только образы крестьянских детей, обращает на себя внимание и сострадательное отношение И. Анненского к лошади ('Не дают плестись клячонке'), такое отношение также традиционно в русской литературе. Мотив сострадательного отношения к лошади, кроме стихотворений Н. А. Некрасова, находим в рассказе Л. Н. Толстого 'Холстомер', рассказе А. И. Куприна 'Изумруд' (1907г.) и многих других произведениях. В романе Ф. М. Достоевского 'Преступление и наказание' Раскольников тяжело переживает кошмарный сон, в котором люди издеваются над 'маленькой, тощей саврасой крестьянской клячонкой' . 'Все мы немножко лошади, / каждый из нас по-своему лошадь', - так продолжает эту тему В. В. Маяковский в стихотворении 'Хорошее отношение к лошадям':

Таким образом, развитие мотива пути в лирике И. Анненского реализуется через мотивную парадигму: 'дорога - жизненный путь' - 'поиск пути' - 'дорожные впечатления'. Интерпретация данного мотива дает возможность раскрыть одно из магистральных направлений лирики поэта, что способствует по-настоящему глубокому, объективному восприятию его поэтического наследия.

Текст предоставлен автором.
Публикация:
Русская литература в мировом культурном и образовательном пространстве. Материалы конгресса. Санкт-Петербург, 15-17 октября 2008 г. Русская литература в контексте мировой культуры. Место и роль русской литературы в мировом образовательном пространстве / Под ред. П. Е. Бухаркина, Но, Рогожиной, Е. Е. Юркова. - В. 2.тт. - Т. 2. Ч. 1. - Спб.: МИРС, 2008. С. 177-183.

вверх

Начало \ Написано \ У. В. Новикова, статьи

Сокращения


При использовании материалов собрания просьба соблюдать приличия
© М. А. Выграненко, 2005-2015

Mail: vygranenko@mail.ru; naumpri@gmail.com

Рейтинг@Mail.ru     Яндекс цитирования