Начало \ Написано \ lukas van leyden, Неизвестное письмо И. Ф. Анненского

Сокращения

Открытие: 05.07.2015

Обновление: 20.05.2017

lukas van leyden

Кн.
Неи
звестное письмо И. Ф. Анненского
Маргиналии собирателя: Анненский. Часть 1 (?? 1-16)

Маргиналии собирателя: Анненский. Часть 2 (?? 17-32)

Кн.

Источник текста и изображений: Цифровой ресурс livejournal, 05.05.2009. http://lucas-v-leyden.livejournal.com/90205.html.
Открыто в собрании с согласия автора.

В один день - три книжки с необычным провенансом. Позвонил друг, посетивший магазин, в который он заходит редко, а я - никогда; как ни смешно, причиной тому не отсутствие там приличных книг (они там бывают) и не личность владельца (мы почти приятели), а как-то не складывается - и лавка чуть вдали от торных путей, и с парковкой не все ладно. Звонил он с тремя брошюрками Анненского - одна у меня была, а двух не было. Я задал два сакраментальных вопроса 'в-каком-виде-и-сколько-стоит' (произносится на одном дыхании и представляют собой в общем-то одно слово) и услышал в ответ довольно утешительную цену и огорчительное обстоятельство: обе книжки в отвратительном позднесоветском белокроне. Я даже не знаю, как эта штука пишется, но видели вы ее все - такая брезентоподобная ткань, покрытая еще какой-то синтетической мурой, типа коленкора, но еще противнее. В нее было модно переплетать книги между 1950 и 1990 годами. Я вообще обычно стараюсь в таком виде книжки не приобретать <...> Но здесь ситуация была особая - под переплетами были сохранены обложки; это позволяло надеяться, что хороший реставратор сможет аккуратно книгу из переплета вытащить и смастерить ей корешок на манер изначального. Кроме того, Анненского у меня довольно много - достаточно, чтобы стремиться к полноте. Поэтому я попросил книжки эти для меня купить, прихватив заодно и продававшийся там же единственный сборник стихов сына Анненского - Валентина Кривича.

        

вверх

 

Неизвестное письмо И. Ф. Анненского

Источник текста и изображений: Цифровой ресурс livejournal, 18.12.2013. http://lucas-v-leyden.livejournal.com/186319.html. Открыто в собрании с согласия автора, без приложений (как не имеющих отношения к Анненскому).

Эхо посмертной славы Иннокентия Анненского, горько диссонировавшей с его почти полной безвестностью при жизни, прошло через весь двадцатый век, отозвавшись чередой исключительных по качеству изданий: том стихов в 'Библиотеке поэта', 'Книги отражений' в 'Литературных памятниках', - и, наконец, двухтомное собрание писем, вышедшее в 2007-2009 годах1. (Причудлив - заметим в скобках - круг писателей начала ХХ века, удостоенных от потомков тотальной публикации эпистолярии: Ахматова, Мандельштам, Гумилев, Есенин, Хлебников - но и Муни (Киссин), Усов, Герцык. А вот, например, полноценного свода писем Брюсова, Бальмонта или Мережковского в обозримом будущем не предвидится). Это превосходное издание, включающее 216 писем и телеграмм (все, выявленные на тот момент) вряд ли будет когда-нибудь ощутимо дополнено, но отдельных приращений к каноническому корпусу ожидать все же можно. Вот, например:

26 сент<ября> 1909

Милостивый Государь,
Владимир Николаевич,

Сборник 'Северная Речь', изданный в 1906 году, был в свое время роздан по магазинам, но, кажется, издание разошлось. Несколько экземпляров для продажи есть еще на руках у одного из издателей - моего сына, Валентина Инн. Анненского (адрес мой), и они могут быть высланы налож. платежом - стоимость книги 1 рубль.

Искренне преданный
И. Анненский2

Почтовая бумага: Иннокентий Феодорович Анненский. Царское Село, Захаржевская, д. Панпушко.
Конверт с надпечаткой, аналогичной той, что на бумаге. Адрес рукой Анненского: СПетербург. ЕВ Владимиру Николаевичу Тукалевскому. Поварской переулок, д. 5, кв. 10.
Штампы: 27.3.1909 (Царское село), 27.3.1909 (Спб).

Факт существования этого письма постулировался публикатором эпистолярии Анненского и тогда же, в примечаниях к двухтомнику, был приведен текст послания, инициировавшего переписку:

Милостивый Государь
Иннокентий Федорович,

Простите - я очень извиняюсь, что затрудняю Вас своей справкой. Мне бы хотелось знать, когда и кем был издан сборник 'Северная Речь', в котором помещена Ваша пьеса 'Лаодамия' - о чем я прочел указание на обложке Вашей 'Книги отражений'. Я спрашивал во всех крупных магазинах, - справок об этом сборнике мне дать не могли, так как и самой книги у них не имеется. В публичной библиотеке мне ответили, что книга находится 'в чтении'.

Возможно, что сборник был издан в провинции - тогда я просил бы Вас сообщить мне адрес издателя.

Еще раз извиняюсь - что приходится беспокоить Вас - но я хотел бы ознакомиться с Вашей 'Лаодамией', не только потому, что вообще интересуюсь мифом о Протесил<ае> и Лаодамии, но и потому что мной переведена на русск<ий> язык (правда, еще не напечатана) трагедия Выспянского - трактующая тот же миф.

Еще раз прошу, не поставить себе в труд ответить мне по адресу: С.-Петербург, Поварской пер., д. ? 5, кв. 10, Владимиру Николаевичу Тукалевскому.

С истинным к Вам уважением
Влад. Тукалев<ский>
Спб. 24.IX.9093

Биография корреспондента Анненского - Владимира Николаевича Тукалевского - библиографа, историка, собирателя - к настоящему моменту в общих чертах уже описана4. Он родился в 1881 году в Полтаве; окончив местную гимназию, поступил на физико-математический факультет Киевского университета, откуда перешел в Киевский политехнический институт. Ни одно из этих заведений он не закончил, а в 1908 году поступил теперь уже на историко-филологический факультет Петербургского университета. Научным руководителем его был В. В. Сиповский, а главной темой - история масонства5. На рубеже десятилетий он обзаводится писательскими знакомствами - вероятно, во многом благодаря своей жене, Надежде Николаевне Тукалевской (урожденной Вагнер), которую связывают с литературой и узы крови (ее отец - Кот Мурлыка, в миру - Н. П. Вагнер6), и просто музы: по профессии она артистка; играет в театре Комиссаржевской. Одна из ее ролей - Ангел Хранитель7 в 'Бесовском действе' Ремизова (премьера - 4 декабря 1907 года8); не здесь ли произошло знакомство ее мужа с автором пьесы, увенчавшееся два десятилетия спустя вручением 'Обезьяньего знака'9? Бог весть; но в 1913 году Ремизов усердно рекомендует его Блоку: 'Вам пришлет в Петербург письмо В. Н. Тукалевский, о Толстовском сборнике будет Вас спрашивать, - он человек толковый и, если что у вас выйдет с ним, дело начинайте..'10. Впрочем, этот сюжет продолжения не имел11.

Занятия Тукалевского в 1910-е годы складываются из работ по Толстовскому музею в Санкт-Петербурге и службы в Управлении по делам мелкого кредита при Государственном банке; его публикации этого времени по преимуществу посвящены экономике и финансам; он редактирует 'Вестник мелкого кредита', 'Вестник кооперативного кредита' и 'Известия Всероссийского комитета общественного содействия государственным займам'; за кадром остаются приятные библиофильские хлопоты12 и семейный быт (в 1905 году у него родилась дочь Тамара; в будущем - незаурядный поэт13). В 1917 (по другой версии в 1918) году он благоразумно уезжает в унаследованное от тестя финское имение, причем его везения и рассудительности хватает на то, чтобы эвакуировать свою многоценную библиотеку14. Несколько лет спустя неожиданно оказывается, что безработных русских библиографов довольно много, а хорошие книжные собрания наперечет - и он не без удовольствия ощущает себя приживалой при собственном детище: 'Дело в том, что на 'невесту' мою библиотеку и на меня как на 'бесплатное приложение' или приданое метит Берлинский научный институт, с которым веду по сему поводу переписку. Мне бы лично хотелось поехать к Вам в Прагу, ибо я бы там мог вести и общественную работу, а если поеду в Берлин, то придется сосредоточиться только на научной работе. <:> Продавать я бы не хотел. В Америку уже давно у меня просили, но я все-таки не хотел. Ко мне по этому делу обращался профессор Гольдер, представляющий Хувера, который приезжал в Финляндию и увозит библиотеку Милюкова'15.

В результате все устраивается исключительно удачно: Тукалевский вместе с библиотекой переезжает в Прагу, где становится вначале руководителем библиотеки Земгора, а с 1924 года - директором Русской (впоследствии - Славянской) библиотеки, в состав которой в 1925 году влилось его собственное собрание16. Неистребимый рефлекс коллекционера заставлял его с особенным тщанием относиться к комплектованию вверенного его попечению книгохранилища, но не только - много лет он заботился о возвращении в СССР российских рукописей, оказавшихся на Западе. Недавно напечатанные фрагменты его переписки с Бонч-Бруевичем17 в основном посвящены ходатайствам о судьбе рукописных реликвий: стихотворений Пушкина, писем Герцена, альбомов Ремизова. Ощутимая часть его предложений была отвергнута ('Ремизовские рисунки, конечно, нельзя покупать за такую огромную сумму, как 30 000 франков'18), но некоторые бесценные рукописи благодаря ему вернулись на родину19. И родина его не забыла.

19-24 августа 1936 года в Москве проходил открытый судебный процесс по делу 'Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра', обвиняемыми в котором были 16 человек. По версии следствия, группа, возглавляемая Каменевым и Зиновьевым: впрочем, повторять эти угрюмые палаческие фантазии для нас сейчас необязательно; в общем, согласно сценарию, объединенные антисоветские силы готовили покушение на Сталина. Непосредственным исполнителем его должен был служить Валентин Павлович Ольберг (сидящий тут же на скамье подсудимых) - сын немецкого политолога и рижской массажистки, выпускник 'Высшей социальной школы в Брюсселе', автор 'Истории германской социал-демократии', преподаватель Марксистской школы в Брюсселе, доцент института Гегеля в Праге, любитель (на свою беду) всего советского20. По версии следствия, выполняя свой кровожадный план, в 1934 году он получил паспорт республики Гондурас и советскую визу в берлинском постпредстве (согласно альтернативной версии, он был давно завербован НКВД и отозван на родину); в любом случае, 5 января 1936 года он был арестован в г. Горьком; несчастный гондурасский паспорт был единственным вещественным доказательством на всем многодневном процессе. И вот на суде, покорно признаваясь во всех вменяемых ему грехах, он назвал своим связным Тукалевского, охарактеризовав его как сотрудника гестапо, через которого он получал документы и инструкции.

В Праге в 1936 году было принято прислушиваться к советским газетам - и не успели еще расстрелять несчастного Ольберга, как Тукалевский был решительно отстранен от всех своих постов21. С профессиональной кропотливостью он реконструировал свои немногочисленные (и, естественно, совершенно невинные) встречи с заведомо покойным: 'Названный Ольберг появился в Славянской библиотеке в 1933 г., назвался доцентом Педагогического института в Сталинабаде (Таджикистан), указал в своей анкете, которую заполнял перед записью в библиотеку, что является немецким гражданином и хотел бы познакомиться с новейшими историческими публикациями. Читательский билет был выдан ему 29 ноября 1933 года. Некоторое время он ходил в читальный зал, а потом уехал, как сам говорил, в Советский Союз'22 etc. Начальство его (а Славянская библиотека относилась к ведомству МИДа) было неумолимо - и три месяца спустя отставленный Тукалевский умер от скоропалительно развившейся болезни.

Письмо Анненского мало что прибавляет к нашим представлениям о биографии обоих корреспондентов. Переведенная Тукалевским драма С. Выспянского 'Протесилай и Лаодамия', кажется, напечатана не была, сохранившись, впрочем, в рукописи23. О редкости 'Северной речи' можно было судить и по библиофильской практике: книга попадается весьма нечасто. Единственным, не встречавшимся прежде в печати, обстоятельством, может считаться факт участия В. И. Анненского-Кривича в финансировании сборника: до этого его единоличным спонсором считался один из авторов - Павел Михайлович Загуляев, сын беллетриста-бытописателя Михаила Андреевича Загуляева. Загуляев-младший, царскосельский житель и патриот, посвятивший свою единственную книгу родственнице Анненского (О. П. Хмара-Барщевской) представлял собой, кажется, локальный подвид героев Достоевского. Едва ли не единственный раз - помимо своего opus magnum - появившись в печати (в этой самой 'Северной речи') рука об руку с Анненским, Гумилевым и Кривичем, он долго и трудоемко в дальнейшем шутил по поводу модернистов вообще и собственных знакомых в частности. Так, в его рассказе 'Зеленый змий' молодой писатель, последовательно отвергаемый редакциями, выслушивает секреты литературного успеха от вылупившегося из бутылки поименованного в заглавии:

'Прежде всего, ты должен перестать быть самим собой. Ты Николай Пашков. Ну, разве можно называться Пашковым, да еще Николаем? Перемени эту кличку. Выбери имя, которое бы звучало гордо и просто. Назовись Сила. А фамилию выбери многозначительную, говорящую. Возьми кличку: Жестокий. Сила Жестокий! Вот это звучит! <:>
А когда будешь писать стихи - забудь все образцы, стряхни обаяние старых певцов. Не заботься о размере, не надо размера! Рифма нужна еще, да и то не всегда. Темы - не надо!' Не задавайся никакой мыслью, не старайся, чтобы тебя поняли, старайся и сам себя не понимать. Подбирай страшные, колющие слова, а когда их не будет - выдумай их. Не считайся с законами природы, забудь контуры и краски вещей. Пиши не стихи, а кошмары, кошмары пиши. Но помни - нет любви, есть только чувственность, нет Бога, есть боги. В седой старине, у забытых народов заимствуй названия своих стихов и пусть название не соответствует содержанию. Это нужно уже потому, что содержания никакого быть не должно. Должно быть жутко и непонятно - это главное'24.

Здесь же приводится стихотворный текст, скроенный по предписанным лекалам:

 'ПОСЛЕДНИЙ ДИВ

Трепетали. Трепетали тени леса.
В зыбком хохоте сверкала смерть.
В высотах безлунная завеса
Сумрачную облекала твердь.
Холодящий ужас поднимался снизу,
Задавила мир безумья тьма.
Яркую блудница надевала ризу
И кинжалила извилины ума.
Не было просвета в зыбкости тумана
Колебались смехи, жалил нож.
Открывалась истина обмана
И оправдана блистательная ложь.

Никодим Радужный'25.

Тот же Загуляев в соавторстве с гораздо более симпатичным Д. Коковцевым под общим псевдонимом 'Д. В. О-е' (кажется, довольно очевидный намек на 'Ник. Т-о') написал пьесу 'Остов, или Академия на Глазовской улице', глумливо изображавшую редакционное заседание журнала 'Остров' - там действуют легко узнаваемые 'Гумми-Кот', 'Макс Калошин', 'Портянкин' etc.26 - этим, собственно, вклад его в литературу и ограничился27.

       

В качестве иллюстрации - изображения моего экземпляра 'Северной речи'. Он принадлежал одному из движителей культа Анненского - Евгению Яковлевичу Архиппову и, по его собирательскому обыкновению, активно персонализирован: на титульном листе написано 'Приобретена через книжный магазин А. Я. Шишкова. Владикавказ'; на шмуцтитуле 'Лаодамии' начертано зелеными чернилами:

'В 'Кифаре', 8 февраля 1924 г., был заслушан доклад почетного члена Поэтического Объединения им. Инн. Анненского Евгения Архиппова: 'Три аспекта античной Лаодамии'.
В обмене мнений, после доклада приняли участие: А. Г. Челпанов (переводчик-классик), Д. С. Усов (поэт, переводчик, филолог, лингвист), Арсений Альвинг (поэт, переводчик, редактор 'Жатвы').
Москва. 8 ф. 1924 г.', -

а через несколько страниц вклеен фрагмент письма Д. С. Усова, содержащий просьбу выписать из нее несколько фрагментов.

В книжке Усова, подготовленной высокочтимой tafen, этот экземпляр описан, как продававшийся в марте 2011 года на московском букинистическом аукционе28 - тогда же я его и купил.

Другое имеющееся у меня издание, восходящее к этому альманаху - отдельный оттиск 'Лаодамии': мой экземпляр из собрания П. Л. Лукницкого, в характерном переплете его библиотеки и с его владельческой росписью <см. текст выше>.

Интересно, что ни один из этих гипервнимательных читателей29 не заметил (или, по крайней мере, не отметил в своем экземпляре) явного дефекта текста, выявленного уже в наши дни высокочтимым zelchenko - и ссылкой на его работу я заканчиваю эту затянувшуюся историю30.

Примечания

1. Анненский И. Ф. Письма. Т. 1-2. Составление, предисловие, комментарий и указатели А. И. Червякова. СПб. 2007, 2009.
2. ГАРФ. Ф. 5777. Оп. 1. Ед. хр. 548. Л. 1-1об. Отмечу, кстати, что еще одно хранящееся в ГАРФ'е письмо, обозначенное в описи как принадлежащее перу И. Ф., в действительности написано его братом Николаем.
3. Анненский И. Ф. Письма. Т. 1. 1879-1905. Спб. 2007. С. 311.
4. Прежде всего см.: Ильина О. Н. В. Н. Тукалевский - библиотекарь, библиограф, библиофил // Библиография. 2008. ? 2. С. 88-101 и аккумулированный там свод источников.
5. Наиболее известный его труд этого времени - книга 'Искания русских масонов' (Спб. 1911); по периодике рассеяно некоторое количество его статей по историко-литературным вопросам, напр.: Тукалевский В. Гоголь и Иванов в Риме // В мире искусств (Киев). 1909. ? 1. С. 34-36; Тукалевский В. Н. Из историй философских направлений в русском обществе XVIII в. // ЖМНП. 1911. ? 5. С. 59-60.
6. Эта версия, которая казалась мне общепринятой, дисгармонирует с фразой в биографии ее дочери: 'Мать Надежда Николаевна, урожд. Гогина, по материнской линии Вагнер, была театральной актрисой' ('Скит'. Прага. 1922-1940. Антология. Биографии. Документы. М. 2006. С. 580).
7. Четверть века спустя эта роль странно аукнется в ее судьбе: перед фатальным возвращением на родину ей доверит свои рукописи Марина Цветаева - и та их сохранит ('М.И. долго говорила о судьбе рукописей, которые она хотела оставить помимо уже отосланных в Амстердам. 'Лебединый стан', 'Перекоп', вторую часть 'Повести о Сонечке' и еще кое-что она собиралась отправить Елизавете Эдуардовне Малер, профессору русской литературы в Базеле, и спросила, может ли оставить один пакет для меня у Тукалевских, ее соседей по отелю' (Слоним М. О Марине Цветаевой // Марина Цветаева в воспоминаниях современников. Мгновений след. Издание подготовлено Л. А. Мнухиным. М. 2006. С. 205)).
8. Подробности и перечень ролей - Дубнова Е. Я. А. М. Ремизов в Драматическом театре В. Ф. Комиссаржевской // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1992. М. 1993. С. 103.
9. Обатнина Е. Царь Асыка и его подданные. Обезьянья Великая и Вольная Палата А. М. Ремизова в лицах и документах. Спб. 2001. С. 361-362. Отношения Тукалевского и Ремизова могут составить отдельный весьма занимательный сюжет и я планирую к нему вернуться.
10. ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 117.
11. Если справедлива предложенная Р. Д. Тименчиком (и сопровожденная вопросительным знаком: Гумилев Н. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 322) атрибуция Тукалевскому рецензии в 'Новом журнале для всех', подписанной 'В. Т.', то мы можем констатировать высокую степень его неравнодушия к текущей литературе: 'Приятно <...> после монотонной гнусавости Гумилева отдохнуть с чуткой глубокой душой поэта-философа Вл. Бестужева' (Новый журнал для всех. 1912. ? 11. Стб. 124).
12. О его собрании прежде всего см.: Ильина О. Н. Личная библиотека В. Н. Тукалевского в Славянской библиотеке в Праге // ХХ век. Две России - одна культура. Сборник научных трудов по материалам 14-х Смирдинских чтений. Спб. 2006. С. 336-347.
13. О ней см.: 'Скит'. Прага. 1922-1940. Антология. Биографии. Документы. М. 2006. С. 580-582.
14. На его местную должность - 'представитель Административного центра в Финляндии' - указывается в профильном справочнике ( 'А пришлось в разлуке жить года:' Российское зарубежье в Финляндии между двумя войнами. Материалы к библиографии. 1987 - 2002. Спб. 2003. С. 214), но никаких подробностей я не знаю.
15. Письмо к А. Л. Бему марта 1923 года цит. по: Ильина О. Н. В. Н. Тукалевский - библиотекарь, библиограф, библиофил. С. 92.
16. Ср.: 'Сам же я перехожу директором Библиотеки основываемого чехами Славянского института или вернее Славянской Академии. Уже я там начал работать, уже там имеется 50 тысяч книг. Туда же переходит и вся моя Библиотека со всеми моими богатствами' (письмо к А. В. Игельстрому от 25 декабря 1924 года. - Черняев В. Ю. Финляндские находки: письма В. Н. Тукалевского, И. В. Шкловского (Дионео) и В. М. Зензинова директору Русской библиотеки Гельсингфорса А. В. Игельстрому (1924-1927 гг). // Берега. Информационно-аналитический сборник о русском зарубежье. Вып. 5. Спб. 2005. С. 31.
17. 'Очень хорошо, что Вы стали заниматься собиранием сведений о русских рукописях:' Из переписки В.Д. Бонч-Бруевича и В.Н. Тукалевского. 1932-1934 гг. Вступительная статья, подготовка текста к публикации и комментарии Н. С. Зелова // Отечественные архивы. 2008. ? 5. С. 000 - 000?.
18. Там же. С. 000?.
19. Ср. замечание современника: 'Формально В. Н. Тукалевский был эмигрантом и проживал по нансеновскому паспорту; однако связь с эмиграцией была случайной: по своим воззрениям В. Н. Тукалевский был всецело 'советским человеком' <:>' (Д. И. В. Н. Тукалевский <некролог> // Последние Новости (Париж). 20 декабря 1936 (указано Р. Д. Тименчиком)).
20. О нем см. очень удачную работу: Вихнович В. Валентин Ольберг: между двумя мифами // Из глубины времен. 1997. ? 9. С. 131-137. О расстрелянной годом позже его жене см. воспоминания сокамерницы: Адамова-Слиозберг О. Путь. М. 2009. С. 27-28.
21. Вероятно, выбор его в качестве объекта клеветы был не случаен - слишком уж шумно и злорадно отреагировала 'Правда' на его увольнение:

22. Цит. по: Синенький А. Осколок империи уничтожили - и не заметили (отсюда).
23. ГАРФ. Ф. 5777. Оп. 1. Ед. хр. 789.
24. Загуляев П. М. Против течения. Изд. 2-е. Царское село. 1911. С. 264.
25. Там же. С. 275.
26. Подробный пересказ и аннотацию героев см.: Лукницкий П. Н. Труды и дни Н. С. Гумилева. Спб. 2010. С. 189-190; здесь же излагаются версии авторства, среди которых главенствующая - именно загуляевская.
27. Если не считать еще одного атрибутируемого ему пасквиля на Гумилева, напечатанного в газете 'Царскосельское дело'; см.: Тименчик Р. Д. Иннокентий Анненский и Николай Гумилев // ВЛ. 1987. ? 2. С. 171-178.
28. Усов Д.С. 'Мы сведены почти на нет:'. Т. 2: Письма. Сост. Т. Ф. Нешумовой. М., 2011. С. 000?.
29. Кстати сказать, Лукницкий внес в свой экземпляр две поправки; обе они учтены (или сделаны независимо) в издании 'Библиотеки поэта'.
30. Зельченко В. В. К тексту 'Лаодамии' И. Ф. Анненского // Древний мир и мы. Классическое наследие в Европе и России. III. Пб. <Так!>. 2003. С. 317-322.

вверх

Маргиналии собирателя: Анненский. Часть 1 (?? 1-16)

Источник: Цифровой ресурс livejournal, 30.03.2015. http://lucas-v-leyden.livejournal.com/212516.html. Открыто в собрании с согласия автора.

Для того, чтобы разумно собирать книги Иннокентия Федоровича Анненского, библиофил должен прежде всего разобраться с самим собой (каламбур почти невольный). Собственно, если подходить к этой задаче с обычным умиротворяющим формализмом (а толковому книжнику он присущ в той же степени, что и профессиональному библиографу), то вся наличная дезидерата сведется к двум книгам: единственному прижизненному сборнику стихов ('Тихие песни', 1904) и поэтическому magnum opus, составленному самим автором, но вышедшему спустя несколько месяцев после его смерти ('Кипарисовый ларец', 1910). Но когда задача эта - не без некоторого напряжения в первой части и вполне беспроблемно во второй - будет выполнена, наш гипотетический коллекционер окажется перед призраком куда более масштабной цели. Дело в том, что библиография прижизненных изданий Анненского (подразумеваю почти образцовое издание: Библиография Иннокентия Федоровича Анненского. Часть 1. Произведения И. Ф. Анненского. 1881 - 1990. Сост. А. И. Червяков. Иваново. 2005) насчитывает несколько десятков изданий - в основном эфемерных, катастрофически малотиражных и по большей части невиданных. Среди них есть и сугубые экзоты, вроде пятистраничного конспекта по античной литературе или литографированной 'Программы изучения языка и поэзии Пушкина'; с другой стороны, некоторая их часть имеет вполне зримый тираж и даже просчитываемый ареал бытования - что, впрочем, не мешает им быть редкими до ненаходимости.

Отдельную группу изданий представляют собой оттиски. (Книговеды и библиографы могут пропустить этот абзац). С первой четверти XIX века (а может быть и раньше, но примеров я не припомню) в России распространилась своеобразная практика полиграфической сепарации коллективных изданий: в момент печатания сборника или журнала поверх основного тиража изготавливалось некоторое количество отдельных экземпляров каждого из входивших туда материалов. Дело это было не обязательным и не общеупотребительным, но достаточно регулярным; тиражи отдельных оттисков редко превышали 30-100 экземпляров, в продажу они, как правило, не поступали, а целиком доставались автору для подношений. По уровню своей книжной обособленности они могли различаться: иногда (особенно если это был оттиск из газеты) они требовали полной переверстки и тогда становились уже, по сути, отдельной книгой; иногда переверстывали только пагинацию (и тогда первая страница оттиска имеет номер 1, а не тот двух-трехзначный, который приходился на ее долю в журнале); иногда у оттиска появлялся свой титульный лист, цензурное разрешение, а то и обложка, но чаще всего он представляет собой просто наскоро сброшюрованные странички.

Так вот, существенную часть прижизненных публикаций Анненского составляют именно оттиски: выпущенные ничтожным тиражом и почти не сохранившиеся до наших дней. Поставивший себе задачу собрать их все (или хотя бы существенную часть) сравним по части величия замысла с коллекционером книг Северянина или Крученых: двух самых трудных с библиофильской точки зрения русских поэтов. Не могу сказать, что я вплотную приблизился к этой цели - но несколько существенных шагов в ее направлении уже сделано; предварительный их итог (или, если угодно, привал в середине пути) призван зафиксировать настоящий обзор. Одно из главных приобретений (составные части которого будут тщательно разобраны ниже) было совершено благодаря геополитике.

Во всей ретроспективно обозримой истории человечества заря свободы восходила над отдельно взятыми территориями примерно одинаково: покричав 'Тиберия в Тибр!', люди с хорошими лицами начинали свергать памятники, жечь рукописи (книги, папирусы - что было под рукой) и истреблять себе подобных; прагматичный XXI век внес в эту триаду немного здорового материализма. Приблизительно лет пять назад в рамках освобождения от проклятого прошлого в бывших республиках СССР стали в массовом порядке изгонять из библиотек русские книги. Началось это, насколько можно было судить, в Грузии: среди обычного ассортимента тамошних букинистов около 2010-го года замелькали вдруг крайне любопытные экземпляры с погашенными библиотечными штампами на чистейшем грузинском языке. Будучи книжником старой закалки, я испытывал по их поводу некоторый тревожный скепсис, но тбилисские приятели убедили меня, что это не криминальная схема, а культурная политика - в общем, 'берите, берите, другие берут и хвалят', - как выражался мой покойный друг-антиквар. Отбросив предрассудки, я стал понемногу вылавливать в этом бурном потоке нужные мне экспонаты и даже стал подумывать о том, чтобы совершить краткое паломничество к устьям книжной реки - как вдруг прозвенел тревожный звонок: в Грузии сменилась власть и - 'огромный, неуклюжий, / Скрипучий поворот руля' - вчерашних книгоборцев принялись сажать. Во второй раз получив в ответ на свой настойчивый e-mail учтивое письмо от супруги адресата, что, дескать, муж ее в настоящий момент чрезвычайно занят, но через четыре года, освободившись от уз, он немедленно мне напишет, я понял, что решение остаться в некотором отдалении от эпицентра революции роз было правильным. В этот момент в процедуру очищения от скверны вступила Латвия.

Здесь масштабы были уже совсем другие: за два-три года Latvijas PSR Zinātņu akadēmija избавилась, по моим подсчетам, от нескольких десятков тысяч экспонатов фонда редкой книги, среди которых были редкости абсолютно первоклассные. Не знаю, как это происходит технически - списывают ли они все подряд или руководствуются какой-то логикой (скорее нет - поскольку зачастую бывает, что сначала мутная река выносит, например, все четные тома одного издания, а потом, полгода спустя, влечет нечетные); реализуют их через какой-то магазин или сразу отправляют частным торговцам для перепродажи - в любом случае, это не столь принципиально: отрадно уже то, что они не жгут их и не отправляют на макулатуру - все-таки Европа. В любом случае, я чрезвычайно внимательно слежу за новыми приобретениями букинистов, занимающихся реализацией выморочного имущества Латвийской Академии Наук и регулярно бываю за это вознагражден: в частности, оттуда мне перешел чрезвычайно важный конволют из девяти книг Анненского, касающихся Еврипида.

Экземпляр облачен в рабочий полукожаный переплет начала ХХ века; на корешке инициальный суперэкслибрис 'А. М.'. Практически исключено (учитывая, что большинство входящих в него сочинений напечатаны ничтожным тиражом не для продажи), чтобы его владелец был с Анненским незнаком; с другой стороны, отсутствие на книгах инскриптов указывает на некоторую дистанцию знакомства. Подходящим требованиям очевидно удовлетворяют два кандидата - Александр Иустинович Малеин и Аркадий Андреевич Мухин (свод данных об обоих кандидатах и их отношениях с Анненским см. в комментариях А. И. Червякова к изданию: Анненский И. Ф. Письма. Т. 1-2. Спб., 2007, 2009; в дальнейшем - Письма); истина откроется при сверке документов обоих с образцом почерка, которым сделано рукописное оглавление конволюта. Здесь можно, отвлекшись от сопутствующих обстоятельств, перейти к хронологическому описанию коллекции.

1. Из наблюдений над языком и поэзией русского Севера. Иннокентия Анненского. Спб., 1883 (в составе сборника)

По мнению большинства библиографов, это первое отдельное издание Анненского; оно представляет собой оттиск из книги: 'Сборник статей по славяноведению, составленный и изданный учениками В. И. Ламанского по случаю 25-летия его ученой и профессорской деятельности' (Спб., 1883); о взаимоотношениях его с адресатом см.: Письма. Т. 1. С. 46.

        

Конечно, без этого оттиска коллекция, посвященная Анненскому, была бы возмутительно неполной, но надежды встретить его за короткую (по историческим меркам) человеческую жизнь было немного. В качестве паллиатива годилась, в принципе, и породившая оттиск книжка, но и она, по редкости своей, представляла собой задачу почти неразрешимую. Наконец, в один прекрасный солнечный день (как говорит высокочтимый noctu_vigilus) я заметил ее в букинистической рассылке, но, взглянув на имя книгопродавца, помрачнел.

Это был петербургский букинист с нехорошим прозвищем и богатым внутренним миром: славный, в сущности, человек (он здравствует и поныне, но вряд ли прочтет эти строки), он, несмотря на полувековую практику, решительно ничего не понимал в книгах и был, если можно так выразиться, бескорыстно алчен. Лет пятнадцать назад он еженедельно циркулировал между Петербургом и Москвой; ездил из соображений экономии на экзотически затяжных поездах; прорвавшись ко мне сквозь ошеломленную охрану офисного здания, он сбрасывал с плеча потертый солдатский ранец, шурша, распеленывал газету 'Коммунист Кронштадта' и извлекал что-нибудь невообразимое - например, черновик стихотворения Голлербаха. 'Дорогое ли удовольствие, достопочтенный NN', - спрашивал я (он любил обходительность). - 'Ну тысчонку-то долларов должен стоить', - отвечал он и по-птичьи склонял голову набок, постреливая по сторонам глазками-бусинками. Доторговывались, допустим, до трехсот рублей - одна сотая запрошенной суммы.

Бывая в Петербурге, я всегда старался его посетить: в его странных логовах (как и всякий петербуржец, он владел несколькими комнатами в коммунальных квартирах, причудливо разбросанных по городу) порой можно было откопать несомненную редкость. Одни из его соседей держали громадную, шумную и бестолковую собаку, которую, уходя на работу, выпускали попастись в места общего пользования. Телефона там не было, поэтому, сговорившись за пару дней, приходилось являться без звонка:

- Дзззззынь.
- Гав, гав, гав, гав. Кто там? Гав, гав, гав.
- Это я, NN, мы с вами договаривались!
-Гав, гав, гав. Не слышу, голубчик, сейчас собаку запру. Кто это?
- Это такой-то!
- Гав, рррррр. Ой, тяпнула, сука. Простите, не слышу, кто там?

И так далее.

Годы не прибавили ему ни добродушия, ни покладистости, но со сборником в честь Ламанского все прошло на удивление гладко - и спустя две недели экземпляр - вполне безупречный - был в моих руках. Сначала я подумывал было сделать из него оттиск самостоятельно (это не вполне спортивно, но все-таки допускается), но потом отказался от этого намерения - и оказался прав.

2. Еще один экземпляр. Отдельный оттиск.

Книги приходят в коллекцию разными путями, но в большинстве своем - в результате рутинной работы: обхода магазинов или просмотра каталогов. Поскольку многообразие последних бесконечно, а время, напротив, представляет собой весьма ценный и невосполнимый ресурс, в книжном деле всегда важно соизмерять плодотворность мероприятия с количеством затрачиваемых на него часов - так, например, регулярный просмотр новинок ebay по части русской книги, был актуален года до 2005-го, после чего постепенно сделался пустой тратой усилий. К числу совершенно бессмысленных занятий относится и наблюдение за ассортиментом антикварного отдела интернет-магазина 'Озон': представленные там предметы либо имеют глубокие дефекты либо на них назначена совершенно нелепая цена - а часто и то, и другое одновременно. Давно отписавшись от всех их рассылок, я лишь время от времени покупаю там что-то из свежевышедших филологических сочинений: тем сильнее было мое изумление, когда при очередном визите на их сайт искусственный разум предложил мне антикварную книгу, живо меня заинтересовавшую. Описана она была с присущей им кривизной ('И. Анненский. Сборник статей'), но даже по скупому перечислению аллигатов было ясно, что вещь это незаурядная: я заказал ее, получил - и с приятным изумлением обнаружил, что конволют этот увенчан той же редчайшей брошюрой 'Из наблюдений над языком:', но на этот раз - именно отдельным оттиском: со своей пагинацией и цензурным разрешением.

3. [Рец. на:] Антон Будилович. Начертание церковно-славянской грамматики, применительно к общей теории русского и других родственных языков // Журнал Министерства Народного Просвещения. 1883. Кн. 5. См. текст в собрании.

Одно из первых выступлений Анненского в печати (ср. в раннем варианте автобиографии: 'Ничего не писал, кроме кратких критических статей в Ж<урнале> М<инистерства> Н<ародного> Пр<освещения> (о грамматиках Maleckiego и Будиловича) и статьи по севернорусской поэзии в сборнике, изданном к юбилею Ламанского. Переводов не печатал' (Письма. Т. 1. С. 47).

Оттиск входит в состав того же 'озоновского' конволюта. Первая его страница надставлена простой бумагой, на ней написано карандашом: 'Отсюда вплести два издания 1) Об эстетическом отношении Лерм. к природе 2) Гончаров и его Обломов'. Почерк отчасти похож на почерк Анненского, но все-таки однозначно судить по этому фрагменту я бы не стал. В библиографию в качестве отдельного издания не внесено, хотя оттиск, судя по всему, именно издательский, а не владельческий.

4. Вакханки. Трагедия Эврипида. Стихотворный перевод с соблюдением метров подлинника, в сопровождении греческого текста и три экскурса для освещения трагедии, со стороны литературной, мифологической и психической, Иннокентия Анненского, директора 8-ой С.-Петербургской гимназии. Спб.: Тип. Императорской Академии Наук, 1894.

  

Экземпляр с автографом: 'Многоуважаемому сотоварищу В. Ф. Адамову - И. Анненский. 1/VIII 1905. Ц. С.'.

Адамов Василий Федорович - преподаватель царскосельской гимназии.

Книга 'Вакханки' издана исключительно хорошо - в первую очередь, конечно, благодаря тому, что напечатана она в прекрасной академической типографии. Представленный выше автограф исторически относился к другому экземпляру, вероятно, погибшему в войну: многие книжники (например, Лесман), не имея физической возможности эвакуировать свои библиотеки, изымали из них и брали с собой лишь листы с дарственными надписями. Мне он достался в виде замызганной полоски бумаги - но автографы Анненского столь редки, что отказываться не приходилось. Некоторое время ушло на поиски экземпляра-реципиента: он нашелся в магазине ныне покойного О. В. Лукашина: прекрасного книжника и замечательного человека (моя библиотека, да и я сам, многим ему обязаны). Реставратор со своей частью задачи справился безукоризненно - и теперь автограф обрел уютное и привлекательное хранилище.

Книга (даже без автографа) представляет собой значительную редкость.

5. Рес, трагедия, приписываемая Еврипиду. Перевел с греческого стихами и снабдил предисловием Иннокентий Анненский. (Перевод посвящается А. Н. Ткачеву). Спб., 1896.

     

Из латвийского конволюта.

Довольно редкий случай, когда жизнь Анненского-преподавателя соприкоснулась с биографией Анненского-поэта: в <перечёркнуто -  Царскосельской> 8-й Петербургской <уточнение К. И. Финкельштейна> гимназии по этой пьесе был поставлен спектакль: <соответствующий фрагмент воспоминаний В. И. Анненского-Кривича> (Иннокентий Анненский глазами современников. Спб. 2011. С. 81-82).

6. Геракл, трагедия Еврипида. Перевел с греческого стихами и снабдил предисловием 'Миф и трагедия Геракла' Иннокентий Анненский. Перевод посвящается О. П. Хмара-Барщевской. Спб., 1897.

Из латвийского конволюта.

7. Еще один экземпляр.

На существенно более плотной бумаге (ср. ниже в описании 'Электры' сведения о существовании 50 экземпляров на тонкой и 50 на плотной бумаге). В красивом современном переплете.

8. Финикиянки. Трагедия Еврипида. Стихотворный перевод с греческого И. Ф. Анненского. <СПб. 1898>.

Оттиск из журнала 'Мир Божий'. Не включается в библиографию Анненского в качестве отдельного издания - вероятно, из-за отсутствия отдельного титульного листа. Из латвийского конволюта.

9. Ифигения-жертва, трагедия Еврипида. Перевел с греческого стихами и снабдил послесловием 'Посмертная Ифигения Еврипида' Иннокентий Анненский. Перевод посвящается Ст. Ос. Цибульскому. Спб., 1898.

  

Из латвийского конволюта.

Этой пьесе предстояла счастливая сценическая судьба. Впервые она была поставлена в 1900 году в 'Кружке любителей художественного чтения' (ср. поздний отзыв Б. Варнеке: 'Стоило со сцены раздаться словам самого Еврипида, впервые заговорившего с русской публикой в достойной передаче, и сейчас же и публика и актеры забыли про скудость постановки' (Филологическое обозрение. Т. XX. 1901. Кн. 2. Отд. II, с. 89); впоследствии - в 1909 году в Александринском театре.

Об ещё одной "школьной" постановке 1919 г. см. на странице собрания "Театр Еврипида".

10. Электра, трагедия Эврипида. Перевел с греческого стихами Иннокентий Анненский. Спб., 1899.

Из латвийского конволюта. Впервые на титульном листе имя драматурга написано через 'Э' (что, кстати сказать, исправлено в моем экземпляре).

По поводу этого издания наличествуют чрезвычайно редкие сведения - о тираже: 24 марта 1899 года Анненский писал редактору 'Журнала министерства народного просвещения' В. К. Ернштедту:

'Многоуважаемый Виктор Карлович!
Я просил бы распоряжения Вашего о том, чтобы мне было приготовлено 100 экземпляров в обложке, из них 50 на лучшей бумаге (как было относительно 'Геракла').
С истинным почтением
Преданный Вам И. Аннен<ский>' (Письма. Т. 1. С. 229).

Вероятно, можно осторожно предположить, что и остальные оттиски из ЖМНП были сделаны в сопоставимом количестве.

11. Пушкин и Царское Село: Речь, произнесенная директором Императорской Николаевской гимназии И. Ф. Анненским 27 мая на Пушкинском празднике в Императорском Китайском театре, в Царском Селе. Спб.: Тип. Братьев Шумахер, 1899.

Первое (это) издание встречается довольно редко; второе (Пг., 1921) не представляет собой ничего особенного. Речь была произнесена на открытии памятника, созданного при живом (финансовом и организационном) участии Анненского. Его сын вспоминает чрезвычайно характерный эпизод: накануне открытия, когда памятник стоял еще закутанный, И.Ф. вдруг вообразил, что цитата выбита на постаменте с опечаткой - и на рассвете бросился проверять ужасную догадку, оказавшуюся ложной.

По поводу пушкинской речи ср., кстати, воспоминания Ардова: 'В свое время я получил в подарок изданную в 1921 году книгу Анненского "Пушкин и Царское Село (Речь, произнесенная И. Ф. Анненским в бытность его директором Царскосельской мужской гимназии, 27 мая 1899 г., на пушкинском празднике в Китайском театре, в Царском Селе)". Я показал книжку Ахматовой. Она сказала:
- Я помню, как он это говорил' (Ардов М. Легендарная Ордынка. М., 2001. С. 43).

См. также страницу текста доклада.

12. Ион и Аполлонид. <СПб. 1899>.

Оттиск из 'Филологического обозрения'. В качестве отдельного издания не описывался. Из латвийского конволюта.

13. Орест, трагедия Еврипида. Перевел с греческого стихами Иннокентий Анненский. (Посвящается Виктору Карловичу Ернштедту). Спб., 1900.

           

Из латвийского конволюта.

Любопытно, что в моем экземпляре и автор, и адресат написаны через 'Е', а в библиографии - наоборот. Значит ли это, что существуют экземпляры с иным написанием, я не знаю.

Это издание хорошо демонстрирует разницу между журнальной публикацией и оттиском: отправляя ее в ЖМНП, Анненский писал: 'Многоуважаемый Виктор Карлович! Посылаю Вам своего 'Ореста', над которым я долго и пристально работал. Если Вы позволите, то я бы хотел посвятить его Вам, потому что считаю его более удачным, чем другие мои переводы; по крайней мере, относительно многих трудностей' (Письма. Т. 1. С. 235-236).

Посвящение в журнале было купировано (вероятно, потому, что адресат его, будучи редактором этого журнала, счел ситуацию неловкой), а впервые появилось только в отдельном оттиске.

По поводу этого оттиска было сделано то же распоряжение, что и по поводу 'Электры': 'Оттисков (конечно, всего сразу и с особой нумерацией) хотел бы иметь 100, из них 50 на лучшей бумаге' (Там же. С. 246).

14. Миф об Оресте у Эсхила, Софокла и Еврипида. Этюд Иннокентия Анненского. Спб., 1900.

Из латвийского конволюта.

Журнальная публикация была под другим названием: 'Художественная обработка мифа об Оресте, убийце матери в трагедиях Эсхила, Софокла и Еврипида'. Очевидно, для отдельного издания оно показалось чересчур решительным.

По поводу этого текста было написано известное письмо Анненского, оказавшееся провиденциальным:

'Недавно отправил в редакцию огромную рукопись (10 печатных листов) - перевод еврипидовского 'Ореста' и статью 'Художественная обработка мифа об Оресте у Эсхила, Софокла и Еврипида'. Нисколько не смущаюсь тем, что работаю исключительно для будущего и все еще питаю твердую надежду в пять лет довести до конца свой полный перевод и художественный анализ Еврипида - первый на русском языке, чтоб заработать себе одну строчку в истории литературы - в этом все мои мечты' (Письма. Т. 1. С. 238).

15. Алькеста, драма Еврипида. Перевел с греческого стихами и снабдил предисловием 'Поэтическая концепция Алькесты Еврипида' Иннокентий Анненский. Перевод посвящается Е. М. Мухиной. Спб., 1901.

Из латвийского конволюта.

16. Еще один экземпляр.

В обложке, на плотной бумаге.

вверх

Маргиналии собирателя: Анненский. Часть 2 (?? 17-32)

Источник: Цифровой ресурс livejournal, 02.04.2015. http://lucas-v-leyden.livejournal.com/212882.html. Открыто в собрании с согласия автора.

17. Меланиппа-философ. Трагедия Иннокентия Анненского. Спб.: Типо-Литография М. П. Фроловой, 1901.

     

Первая отдельно вышедшая драма Анненского.

Много лет назад я описывал череду счастливых случайностей, приведших в мое собрание три книги Анненского, восходящие к собранию П. Лукницкого. Библиофил он был, как писал (по другому поводу) один из обоюдознакомых поэтов, 'неистовый, но истый' - т. е. заказывал для книг своего собрания чудовищные переплеты, но при этом грубой вивисекцией не занимался: обложки не отрывал, ручкой не писал и края резаком не трогал.

Экземпляр из собрания П. Лукницкого в характерном желтом балакроновом (книжники говорят 'белокрон') переплете с его владельческими инициалами на крышке и росписью на форзаце. Судя по маргиналиям, куплен он был 14 ноября 1927 года, а переплетен в сентябре 1969.

18. Еще один экземпляр.

В ледериновом переплете середины ХХ века с сохранением обложек.

19. Царь Иксион: Трагедия в пяти действиях с музыкальными антрактами. Спб.: Типо-Литография М. П. Фроловой 1902.

  

Вероятно, книга выпущена довольно значительным тиражом - встречается она не слишком редко (хотя приличный экземпляр в обложке придется поискать). Известны и несколько экземпляров с инскриптами. О ее несчастливой сценической судьбе см.: 'Работая над Еврипидом, И. Ф. Анненский так сжился с ним, что рискнул даже на воскрешение некоторых погибших его пьес и по немногим фрагментам написал три самостоятельные пьесы: 'Меланиппа', 'Царь Иксион' и 'Лаодамия'. О них есть большие статьи в 'Филологическом Обозрении'. На мой взгляд, самая удачная из них - это 'Царь Иксион', очень красивая по форме и глубокая по содержанию пьеса. Ее чуть было не поставили на сцене одного частного театра зимой 1903 года. Но самолюбивый и привыкший ходить только по прямым путям поэт не пожелал сделать нескольких обходных шагов, и этого было достаточно, чтобы его красивая и очень благодарная пьеса так и не озарилась светом рампы' (Варнеке Б. В. И. Ф. Анненский // Анненский глазами современников. Спб. 2011. С. 160).

20. Еще один экземпляр.

Экземпляр в характерном желтом балакроновом переплете, с владельческими инициалами Лукницкого на верхней крышке и росписью на форзаце.

21. Античная трагедия: (Публичная лекция). Спб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1902.

Оттиск из журнала 'Мир Божий'. От описанных ранее оттисков отличается двумя обстоятельствами: его журнальное происхождение не отмечено ни на титульном листе, ни на обороте; кроме того, как минимум часть экземпляров была украшена печатной издательской голубоватой обложкой (на моем осталась только задняя ее часть). Книга крайне редкая; я купил экземпляр в начале 1990-х, намереваясь при первой возможности переменить - и до сих пор второго не дождался.

22. Ник. T-о. Тихие песни. С приложением сборника стихотворных переводов 'Парнасцы и Проклятые'. Спб.: T-во Художеств. Печати, 1904.

Первая и единственная прижизненная книга стихов Анненского; одна из главных поэтических книг русского ХХ века.

История подготовки сборника документирована слабо: первый из разысканных документов - письмо автора к А. В. Бородиной от 7 января 1901 года: 'Недавно отослал в редакцию перевод 'Алькесты' и большую статью об этой драме. Кроме того, занялся подбором всех своих лирических стихотворений и стихотворных переводов, которые думаю издать особой книжкой' (Письма. Т. 1. С. 263).

Название 'Тихие песни' - не редкость в русской поэзии: за несколько лет до Анненского его использовал В. Лебедев, тремя годами позже - Н. Брандт.

Книга была издана за счет средств автора, вероятно - незначительным тиражом. Расходилась она плохо: 'В Гостином дворе в книжной лавке Митрофанова уже которую зиму за стеклом в окне, засиженный мухами, стоял экземпляр книги стихов Ник-то 'Тихие песни', и мы знали, что это сборник стихов Анненского. Никто из нас в ту пору этой книги не читал, но если бы даже и читал - самый факт: директор пишет стихи - ни в какой мере не соответствовал царскосельским представлениям о директоре и его времяпрепровождении и в наши головы не укладывался' (Пунин Н. Н. <Из мемуарных записей> // Иннокентий Анненский глазами современников. Спб. 2011 С. 396). Вероятно, эта же картина припомнилась Ахматовой, судя по конспективной записи: 'Книжная лавка Митрофанова. Никто - Тихие песни (Анненский)' (Записные книжки Анны Ахматовой (1958-1966). Москва-Torino. Giulio Einaudi editore: 1996. С. 134) (книжный магазин Митрофанова - единственный в Царском селе).

Как и всякий автор, биографически далекий от литературного мира, Анненский был встречен критикой весьма неприветливо: Брюсов отрецензировал 'Тихие песни' в паре с очередным сборником Рукавишникова и закончил свой отзыв почти насмешливой кодой: 'Книга Ник. Т-о - дебют неизвестного нам автора. <:> В нем есть художник, это уже явно. Будем ждать его работы над самим собой' (Брюсов Валерий. Среди стихов. 1894 - 1924. М. 1990. С. 110). Блок, в частном письме высоко отозвавшийся о книге ('Ужасно мне понравились 'Тихие песни' Ник. Т-о') в рецензии, напротив, старался, по собственному своему выражению, 'быть как можно суше': 'Легко и совсем пропустить эту книгу, по безобразной внешности ее, по корявости строк, выпадающих при беглом просмотре, по невзрачному эпиграфу и сомнительному псевдониму' etc. (Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем. В двадцати томах. Том седьмой. Проза. (1903-1907). М. 2010. С. 191-192). Журнал 'Новый путь', в который был прислан экземпляр для отзыва (1904. ? 4. С. 224), книгу эту проигнорировал вовсе. Несколько лет спустя псевдоним перестал быть тайной (ср. характерный инскрипт: 'Максимилиану Александровичу Волошину на память "Аполлоновских" дней разоблаченный Ник. Т-о. 10 III 1909. И. Анненский'. - И. Ф. Анненский. Письма к М. А. Волошину. Публикация А. В. Лаврова и В. П. Купченко // ЕРОПД на 1976. С. 243) - и двоящийся образ автора обрел резкость в расфокусированных глазах современников:

'Вы существовали для меня до самого последнего времени не как один, а как много писателей. <:>
И только теперь, в мой последний приезд из Парижа, все эти отрывочные впечатления начали соединяться и, наконец, три дня тому назад они слились окончательно в конкретную личность и в цельный характер, к которому я не мог не почувствовать глубочайшего уважения и удивления' (письмо М. А. Волошина около 8 марта 1909 г. // Волошин М. Собрание сочинений. Том девятый. Письма 1903-1912. М. 2010. С. 424).

Историю своего экземпляра этой исключительно редкой книги я рассказывал несколько лет назад: высокочтимый aonidy купил его в одном из простодушных московских магазинов, которые не утруждают себя: да в сущности ничем. В качестве сборника неизвестного автора он был оценен там в какую-то удивительную сумму. В обмен за него я отдал несколько пристойных книг и одно хорошее письмо Брюсова, в чем, помимо обоюдного интереса была и высшая справедливость: брюсовское собрание aonidy настолько хорошо, что даже иметь возможность его пополнить - большая честь для собирателя.

23 - 24. Книга отражений. Спб. 1906; Вторая книга отражений. Спб. 1909.

Две книги превосходной критической прозы Анненского (помню время, когда мы практически любую житейскую ситуацию резюмировали фразой 'Жасминовые тирсы наших первых менад примахались быстро') с коллекционной точки зрения не представляют никакого интереса - до такой степени, что я куда-то задевал свой экземпляр первой из них.

25. Лаодамия: Лирическая трагедия в 4-х действиях и с музыкальными антрактами. Оттиск из сборника 'Северная речь' (Спб., 1908).

Экземпляр из собрания П. Лукницкого в характерном желтом балакроновом переплете с его владельческими инициалами на крышке и росписью на форзаце.

Книга описывалась мною ранее (вместе с особым экземпляром 'Северной речи') в приложении к публикации неизвестного письма Анненского.

26. Кипарисовый ларец: Вторая книга стихов (посмертная). Обложка А. Арнштама. М.: Гриф, 1910.

История печатания центральной книги Анненского многократно изложена - от реконструкции несбывшегося плана (Тименчик Р. Д. О составе сборника Иннокентия Анненского 'Кипарисовый ларец' // Вопросы литературы. 1978. ? 8. С. 307-316) до хронологии состоявшегося издания. Первоначально она планировалась к печатанию в 'Аполлоне' (где, по примеру 'Весов' и 'Золотого руна' намеревались завести собственное издательство); потом, под влиянием ряда обстоятельств, план этот иссяк и манускриптом заинтересовался владелец 'Грифа', обладавший, при всей своей внешней незамысловатости, звериным чутьем на гениальные стихи: <письмо С. А. Соколова И. Ф. Анненскому от 5 ноября 1909 г. в извлечениях> (Письма. Т. 2. С. 414-415).

Работа над книгой была прервана, но не остановлена внезапной смертью автора (сын его вспоминал, что работал над сборником в момент, когда пришла горестная весть) - и после недолгих колебаний ('Так и не успел прислать мне "Ларец". Теперь уж издавать его не рискну. Я человек суеверный'; ''Относительно "Кипарисового ларца" решил вполне его издавать. Были минутные колебания, под влиянием которых я писал Вам о том, что раздумал, но они прошли очень быстро, и на письмо В. Кривича я уже ответил полным согласием'. - Письма. Т. 2. С. 428) издатель вернулся к работе над книгой. Вышла из печати она в середине апреля 1910 года.

Экономный Кречетов в разрез с символистской традицией напечатал стихи в подбор, а не на отдельных страницах, что много лет спустя поминал ему Георгий Иванов: 'Для разговора с типографией, прибавлю сразу: не буду в обиде, если по соображениям экономии книга будет набрана как в 'Портрете без сходства' (часть макета), т. е. одно за другим. Так же, кстати, по жадности 'Грифа' был издан в 1911 году 'Кипарисовый Ларец'. Стихи от этого ничего не проиграли' (недатированное письмо к Р. Гулю // Георгий Иванов, Ирина Одоевцева, Роман Гуль. Тройственный союз (Переписка 1953 - 1958 годов). Спб. 2010. С. 482).

Книга, сделавшаяся для целого поэтического поколения символом и паролем (ср. характерный зачин: 'Вероятно, у меня не появилось бы никакого желания разговаривать с моим соседом, если бы я не заметил, что у него из кармана пиджака выглядывает книжка Анненского 'Кипарисовый ларец', которую я сразу же узнал - это издание было в отцовской библиотеке'. - Андреев В. История одного путешествия. М. 1974. С. 232), разошлась довольно быстро - так, что для нее постгуттенберговская эпоха наступила еще в конце 1910-х годов: 'Еще в 1920 году филолог С. Бернштейн, приятель и сотрудник Шкловского, рассказывал, что к нему по вечерам, в 'Дом искусств', на Мойку ежедневно ходят пешком через весь город двое юношей - переписывать 'Кипарисовый ларец'. Дать им книгу на дом не решался, - а вдруг не вернут?' (Адамович Г. Ин. Анненский в советском издании // Иннокентий Анненский глазами современников. Спб. 2011. С. 405); ср. кстати - к вопросу от трансформации памяти: 'В 1919 г. некто Бернштейн переписывал 'Кипар<исовый> Ларец' и продавал... Он жил этой перепиской' (стенограмма беседы с тем же Адамовичем // Богомолов Николай. Вокруг 'Серебряного века'. Статьи и материалы. М. 2010. С. 492).

Несмотря на это - в настоящее время книга встречается нередко. Мой экземпляр - в неожиданно изящном переплете работы мастерской Петцмана (обычно он по-московски аляповат) - с изысканным парчовым ляссе и симпатичным футляром. Впрочем, проявить себя мастер смог и здесь, убрав обложку Арнштама. Конечно, найти экземпляр в первозданном виде для меня не составило бы труда, но зачем?

27. Фамира-кифарэд: Вакхическая драма. Изд. посмертное. М.: Издание В. П. Португалова, 1913.

В издательском цельнокожаном переплете. Экземпляр ? 70 из 100.

  

Полиграфическая история самой, вероятно, знаменитой драмы Анненского в высшей степени удивительна. Впервые она была напечатана в 1913 году тиражом 100 экземпляров в издательстве В. П. Португалова; она украшена странноватым анонимным предисловием: 'Талант, расцветший на заре, одинокий, стыдливый талант:' etc. Предисловие это, по всей вероятности, принадлежало перу своеобразного писателя А. Бурнакина, незадолго до смерти Анненского умилившего его изобилием душевного тепла. После смерти Анненского он передал оказавшуюся у него рукопись драмы для издания В. П. Португалову, который, в свою очередь, решил легитимизировать предстоящую книгу обращением к наследнику:

'Милостивый Государь Валентин Иннокентиевич, от Анатолия Андреевича Бурнакина мною получена рукопись покойного Иннокентия Федоровича 'Фамира-Кифаред'. Сначала я собирался ее отпечатать, и даже анонсировал эту книгу в числе выходящих в моем издании, но, узнав от Сергея Алексеевича Соколова (к<нигоиздатель-ст>во 'Гриф')<,> что после Иннокентия Феодоровича остались наследники, что я прежде совершенно упустил из виду, и что наследником являетесь Вы, счел своим долгом обратиться за разрешением к Вам.
Думаю, что с Вашей стороны препятствий напечатанию книги не будет. С своей стороны могу предложить Вам часть дохода от издания, такую, какую вы признаете справедливой.
Должен предупредить Вас, что<,> по моему мнению<,> книгу в первом ее издании не следует печатать в большом количестве экземпляров: лучше переиздать ее потом.
Издана книга с внешней стороны будет безукоризненно: таковы все мои издания. Если Вы пожелаете, смогу выслать Вам что-нибудь.
Затем прошу сообщить, не собираетесь ли Вы издать свои стихи? Если да, то<,> быть может<,> я издал бы их' (цит. по: Письма. Т. 2. С. 277-278).

Подробное рассмотрение этой истории увело бы нас чересчур далеко; важно, что книга вышла и немедленно по выходе сделалась исключительно редкой даже для объявленного тиража, что нашло объяснение только четверть века спустя:

'Незадолго до первой империалистической войны был скуплен и изъят из продажи наследником автора почти весь тираж (100 экземпляров) книги Иннокентия Анненского '"Фамира-Кифарэд". Вакхическая драма. Издание посмертное. Москва. 1913'. Наследник автора Кривич признал это издание самочинным, выпущенным вопреки его категорическому запрещению и напечатанным к тому же с непроверенного текста' (Литературная газета. 1940. 10 июля. ? 38. С. 6).

Как справедливо замечено при новейшей републикации этого фрагмента, вряд ли предложенное объяснение было сделано не без лукавства: участие В. И. Кривича в этом издании сомнению не подлежит (см.: Гейро Л. С., Платонова-Лозинская И. В. История издания 'вакхической драмы' И. Ф. Анненского 'Фамира-Кифарэд'. Проблемы текста и комментариев // Русский модернизм: проблемы текстологии. Спб., 2001. С. 111-118). В любом случае, книга эта практически ненаходима.

28. Фамира-кифарэд: Вакхическая драма. Обложка Н. Радлова; Илл. А. Экстер; Концовки А. Б<елобородова>, В. Белкина, Д. Митрохина, С. Судейкина. Спб.: Издание И. Гржебина, 1919.

Экземпляр ? 158 из 500 на плотной бумаге.

Второе издание драмы, выполненное при участии М. Л. Лозинского, заново сверившего текст с оригиналом (подробности см.: Гейро Л. С., Платонова-Лозинская И. В. История издания 'вакхической драмы' И. Ф. Анненского 'Фамира-кифарэд'. Проблемы текста и комментариев // Русский модернизм: проблемы текстологии. Спб., 2001. С. 111-118).

Книга издана весьма изящно, хотя, на мой взгляд, не без избыточной пышности. Несмотря на объявленный не слишком большой тираж, экземпляры ее регулярно встречаются вплоть до сегодняшнего дня.

29. Фамира-кифарэд: Вакхическая драма. Обложка Н. Радлова; Илл. А. Экстер; Концовки А. Б<елобородова>, В. Белкина, Д. Митрохина, С. Судейкина. Спб.: Издание И. Гржебина, 1919.

Вариант того же издания, выпущенный на тонкой бумаге, без иллюстраций на отдельных листах, без указания тиража и не нумерованный. Встречается весьма часто.

30. Кипарисовый ларец: Вторая книга стихов (посмертная). Под ред. Валентина Кривича; Обложка С. В. Чехонина. 2-е изд. Пб.: Картонный домик, 1923.

Издание в библиофильском смысле ничем особенным не примечательно.

Этим обзор изданий Анненского заканчивается - но, как и каждая значительная тема, Annenskoviana имеет в своем силовом поле еще несколько книг. Помещаю здесь описание двух первых опытов библиографического указателя произведений Анненского.

31. Библиография Иннокентия Анненского. Составлена Евгением Архипповым. М., 1914.

Экземпляр ? 57.

     

32. Архиппов Е. Грааль печали. Библиография И. Ф. Анненского.

Конволют оттисков из альманаха 'Жатва', принадлежавший автору. Библиография - с обширными (впрочем, многократно перекрытыми современной наукой) рукописными добавлениями. В старом переплете.

вверх

 

Начало \ Написано \ lukas van leyden, Неизвестное письмо И. Ф. Анненского

Сокращения


При использовании материалов собрания просьба соблюдать приличия
© М. А. Выграненко, 2005-2017

Mail: vygranenko@mail.ru; naumpri@gmail.com

Рейтинг@Mail.ru     Яндекс цитирования