Начало \ Осталось в памяти \ Рассказы М. А. Волошина

Сокращения

Обновление: 20.12.2015

<Рассказы М. А. Волошина>

страница темы "М. А. Волошин и И. Ф. Анненский"

Рассказ М. А. Волошина об И. Ф. Анненском
История Черубины
фрагменты

Рассказ М. А. Волошина об И. Ф. Анненском
(27 марта 1924 г.; записан Л. В. Горнунгом и Д. С. Усовым)
1

Источник текста: публикация А. В. Лаврова и Р. Д. Тименчика в ПК, с. 69-71.
Нумерация сносок и их незначительное редактирование выполнены мной в соответствии с размещением.

Лев Владимирович Горнунг (1902 - 1993) - поэт, литератор и литературовед. Приятель Д. С. Усова. См. в собрании фрагмент его воспоминаний об А. А. Ахматовой и выдержки из переписки с П. Н. Лукницким.

Дмитрий Сергеевич Усов (1896 - 1943) - персональная страница.

'В 1924 году вместе с поэтом А. А. Смирновым-Альвингом Горнунг участвует в создании общества 'Кифара', объединявшего поэтов и философов, изучавших творчество Иннокентия Анненского. На одном из первых заседаний общества с воспоминаниями об Анненском выступил М. А. Волошин. Эти устные воспоминания, записанные Горнунгом и Д. С. Усовым, опубликованы в подборке 'Иннокентий Анненский в неизданных воспоминаниях' (источник текста, ниже).'

К. М. Поливанов. [вступ.] / Л. В. Горнунг. Неизвестный портрет Н. С. Гумилева. Из воспоминаний // Панорама искусств. [Сб. статей и публикаций] Вып. 11. М.: Советский художник, 1988. С. 182.

Я познакомился с Иннокентием Федоровичем очень поздно - в год его смерти, позднею весною.2

Когда я вспоминаю теперь его фигуру - у меня всегда возникает чувство какой-то обиды; вспоминаются слова Бальзака: 'La gloire c'est le soleil des morts, nous mourrons tous inconnus'*3
* Слава - солнце мертвых, все мы умираем неизвестными (франц.).

Как раз в 1909 г. возник вопрос об основании журнала 'Аполлон', в котором и я также участвовал с первого года его издания, хотя и не любил этого журнала. Видеть же Иннокентия Федоровича в редакции 'Аполлона' было тем более обидно и несправедливо, в особенности для последнего года его жизни. Это было какое-то полупризнание. Ему больше подобало уйти из жизни совсем непризнанным.

Приглашение Иннокентия Федоровича состоялось таким образом. Вставал вопрос - кого можно противопоставить Вячеславу Иванову и А. А. Волынскому в качестве теоретика аполлинизма? Тут вспомнили об Анненском.4 Ни я, ни С. К. Маковский не имели об Анненском ясного представления. О нем тогда часто говорили Н. С. Гумилев и А. А. Кондратьев - его ученики по царскосельской гимназии.5 Но Гумилев был в то время начинающим поэтом, и его слова не могли иметь того авторитета, какой они имели впоследствии.

Сопровождать С. К. Маковского в Царское Село для приглашения Иннокентия Федоровича пришлось как раз мне. Как сейчас помню царскосельский адрес Иннокентия Федоровича: Захаржевская, дом Панпушко, ? 6. Нас провели в высокую комнату, заставленную книжными шкафами с гипсами на них; среди этих гипсов был большой бюст Еврипида. Несколько чопорная мебель, чопорный хозяин... Помню его поджатый, образующий складки подбородок... В Иннокентии Федоровиче чувствовалась большая петербургская солидность.

Оказалось, что я многое знал об Анненском со стороны его различных литературных выступлений. В моем сознании соединилось много 'Анненских', которых я раньше не соединял в одном лице. Тут был и участник странного журнала 'Белый Камень' (редактировавшегося Анатолием Бурнакиным)6 и других журналов того времени. А мы ехали к нему только как к переводчику Еврипида! Все соединялось в этом чопорном человеке, в котором чувствовался чиновник Министерства народного просвещения. До чего было в нем все раздергано на разные лоскуты.7

Очень запомнилось первое чтение стихов. Я слышал их в первый раз; я не знал, что автор 'Тихих песен' - он же. Выслушав нашу просьбу - прочесть стихи, Иннокентий Федорович прежде всего обратился к Валентину Иннокентиевичу и велел ему принести кипарисовый ларец. 'Кипарисовый ларец', как теперь все знают, действительно существует - это шкатулка, в которой Анненский хранил свои рукописи. Иннокентий Федорович достал большие листы бумаги, на которых были написаны его стихи. Затем он торжественно, очень чопорно поднялся с места (стихи он всегда читал стоя). При такой позе надо было бы читать скандируя и нараспев. Но манера чтения стихов оказалась неожиданно жизненной и реалистической. Иннокентий Федорович не пел стихи и не скандировал их. Он читал их очень логично, делая логические остановки даже иногда посередине строки, но делал иногда и неожиданные ударения (например, как-то по-особенному тянул союз 'и'). Голос у Иннокентия Федоровича был густой и не очень гибкий, но громкий и всегда торжественный. При чтении сохранялась полная неподвижность шеи и всего стана. Чтение Иннокентия Федоровича приближалось к типу актерского чтения. Манера чтения была старинная и очень субъективная (говорил Иннокентий Федорович всегда как бы от своего имени); вместе с тем его чтение воспринималось в порядке игры, но не в порядке отрешенного чтения, как у Блока. Чтение сохраняло бытовой характер; Иннокентий Федорович, например, всегда звукоподражал там, где это было нужно (крики торговцев в стихотворении 'Шарики детские'). Окончив стихотворение, Иннокентий Федорович всякий раз выпускал листы из рук на воздух (не ронял, а именно выпускал), и они падали на пол у его ног, образуя целую кучу.8

В стихах И. Ф. Анненского чувствовалась интимность в соединении со строгою классикой и с salto mortale a la Лафорг.9 Происхождение названия книги 'Кипарисовый Ларец' могло зависеть еще и от названия книги Шарля Кроса 'Le coffret de santal'** (1873). Иннокентий Федорович очень ценил этого поэта и даже считал себя его учеником10; но он смешивал его с его сыном Гюи-Шарлем Кросом, цикл эротических стихотворений которого как раз был помещен в начальных номерах 'Mercure de France' за 1909 г. Стихи эти были действительно очень хороши, и особенно И. Ф. Анненский восторгался местом, где говорится о 'теле, которое горячее, чем под крылом у птицы'11
** "Сандаловый ларец" (франц.).

С осени 1909 г. началось издание 'Аполлона'. Здесь было много уколов самолюбию Анненского. Иннокентий Федорович, кажется, придал большее значение предложению С. К. Маковского, чем оно того, может быть, заслуживало. В редакционной жизни 'Аполлона' очень неприятно действовала ускользающая политика С. К. Маковского и эстетская интригующая обстановка. Создавался ряд недоразумений, на которые жалко было смотреть.

Я не помню точно последнего свидания с Иннокентием Федоровичем, но, кажется, последняя наша встреча относится к ноябрю 1909 г. Это было в Петербурге, в Мариинском театре, собственно на его чердаке, обнимавшем собою все место, которое занимает плафон Мариинского театра с местами. Там работал Головин над декорациями к 'Орфею', готовившемуся тогда к постановке.12 У Головина в тот день собралось человек 8-10; шел 'Фауст' с Шаляпиным. И тут произошло столкновение двух лиц, и одно из них нанесло оскорбление другому.13 Мне хорошо запомнилась фигура Иннокентия Федоровича, присутствовавшего при этом, и фраза, которую он произнес: 'Да, я убедился в том, что Достоевский прав: звук пощечины, действительно, мокрый'.14 Это была последняя фраза, которую я от него слышал.

Вскоре Иннокентий Федорович умер. Известие о его смерти на Царскосельском вокзале я впервые прочел равнодушно, думая, что оно относится к Николаю Федоровичу Анненскому; точные сведения я получил только через некоторое время.15

Примечания:

1. Текст рассказа Волошина об Анненском сохранился в собраниях Л. В. Горнунга (Москва) и А. В. Федорова (Ленинград). Опубликован также в кн.: Максимилиан Волошин. Путник по вселенным. М., "Советская Россия", 1990.
2. Неточность Волошина: знакомство его с Анненским состоялось в первых числах марта 1909 г.
3. Слова восходят к роману Бальзака 'Поиски Абсолюта' ('La recherche de l'Absolu', 1834): 'La gloire est le soleil des morts; de ton vivant, tu seras malheureux comme tout ce qui fut grand, et tu ruineras tes enfants'; в переводе Б. А. Грифцова: 'Слава - солнце мертвых; при жизни ты будешь несчастен, как все великие люди, и разоришь детей' (Оноре де Бальзак. Неведомый шедевр. Поиски Абсолюта. М., 1966, с. 114). Слова Бальзака Волошин вспоминает и в статье 'И. Ф. Анненский - лирик' (А, 1910, ? 4, январь, отд. II, с. 11). Фразу 'La gloire est le soleil des morts' использовал эпиграфом Вилье де Лиль-Адан в 9-й главе 1-й части своего романа 'Ева будущего' (Comte de Villiers de L'Isle-Adam. L'Eve Future. Paris, 1886, p. 24).
4. Предполагалось первоначально, что отделом критики в 'Аполлоне' будут заведовать Анненский и критик и искусствовед Аким Львович Волынский (Флексер, 1863 - 1926) (см.: Новый день, 1909, 27 июля, ? 2, с. 4). Однако между Волынским и редакцией 'Аполлона' возникли разногласия, и в конце 1909 г. он покинул журнал (см: Ежегодник, с. 226-227). С. К. Маковский вспоминал в этой связи о Волынском: 'Он считался членом редакции "Аполлона" до выхода первой книжки, когда этот неукротимый идеолог аполлонизма (в то время) выступил против всех сотрудников журнала с принципиальным "разоблачением" их декадентской порчи. После этого инцидента мне пришлось расстаться с Волынским: он сам поставил условие: или он, или "они"... Его уход не имел последствий' (Сергей Маковский. Портреты современников, Нью-Йорк, 1955, с. 281). Одной из причин расхождения с Волынским было разногласие между ним и Анненским в понимании 'аполлонизма'. Осенью 1909 г. Волынский писал С. К. Маковскому: 'Под флагом Аполлона я вижу пока, если выключить имена художников, дешевое литературное донкихотство на случайно заданную тему и ни капли чистого вдохновения. Ведь почтеннейшему И. Ф. А. и по сие время кажется, что во главе нового литературного движения надо поставить не Аполлона, а Орфея! А затем какое отношение имеет к Аполлону В. Иванов, маниак Диониса, убежденный в своей идейной автономности, хотя для всякого здравомыслящего и интеллигентного читателя совершенно ясно, что в его искусственно архаизированных писаниях, кроме ходулей и компиляций, нет ничего. А ведь этот самый В. Иванов и неудачно тяготеющий к парадоксам и к Орфею И. Ф. А. уже сидят полноправными членами редакционного комитета' (ИРЛИ, ф. 673, ед. хр. 5). В письме к Вяч. Иванову от 2 февраля 1910 г. Маковский резюмировал результаты своих попыток организовать руководящее ядро 'Аполлона': '<...> в течение четырехмесячного существования журнала я только и делал, что обращался к мэтрам, и за это меня по преимуществу почти единодушно и укоряла критика. Я начал с привлечения Вас, Анненского, Брюсова, Бальмонта, Бенуа и, наконец, Волынского, которого ведь тоже нельзя причислить к "молодежи". Именами этих вождей начался "Аполлон". Не моя вина, конечно, что между ними с первого же номера началось внутреннее несогласие. Вы остались недовольны статьями Бенуа и Анненского, Волынский вышел из состава редакции, Брюсов остался в выжидательном положении' (ГБЛ, ф. 109). Ср. письмо В. В. Гофмана к А. А. Шемшурину от 14 октября 1909 г.: 'Маковский в "Аполлоне" все время прячется за кулисы. Слушается и Вяч. Иванова, и Анненского <...>' (ГБЛ, ф. 339, карт. 2, ед. хр. 13).
5. Кондратьев А. А. учился не в Царскосельской, а в 8-й петербургской гимназии, директором которой Анненский был в 1893-1896 гг.
6. Бурнакин А. А. редактировал альманах 'Белый камень' (М., 1907). Предполагалось, что во втором выпуске альманаха появятся статьи Анненского из его цикла 'Изнанка поэзии', однако они увидели свет впервые в составе 'Второй книги отражений' (см. письмо Анненского к Бурнакину от 30 января 1909 г. - КО, с. 484-485). В литературной среде у Бурнакина сложилась довольно одиозная репутация (см. письмо С. А. Соколова к Анненскому от 23 февраля 1909 г. - КО, с. 660). Статья Бурнакина об Анненском 'Мученик красоты' (Искра, 1909, ? 3, 14 декабря, с. 7-9) ценна использованием не выявленных писем Анненского к Бурнакину.
7. Сходным образом Волошин излагал свои впечатления от знакомства с Анненским в письме к нему от 7 или 8 марта 1909 г. (см.: Ежегодник, с. 243). О своих первоначальных разрозненных представлениях об Анненском Волошин говорит и в статье 'И. Ф. Анненский - лирик' (А, 1910, ? 4, январь, отд. II, с. 11-12).
8. Возможно, в чтении Анненского Волошин слышал, среди прочих, одно из последних его стихотворений 'Дальние руки' (датировано 20-24 октября 1909 г.), притом в варианте, не отразившемся в 'Кипарисовом ларце'. В своей статье 'И. Ф. Анненский - лирик' он упоминает слова о 'тоске осужденных планет' (А, 1910, ? 4, январь, отд. II, с. 15); они относятся к последней строфе 'Дальних рук', до сих пор не опубликованной <опубликована как вариант в СиТ 90, далее - текст>. Не исключено, что Волошин узнал эту строфу в декабре 1909 г., когда, работая над своей статьей об Анненском, пользовался рукописями 'Кипарисового ларца' (см.: Ежегодник, с. 245).
9. Лафорг Жюль (1860 - 1887) - французский поэт-символист. Ср. об отношении к нему Анненского: 'Он чтил нелицемерно, как наставников своих, вечных рыцарей иронии, начиная с Аристофана и кончая Лафоргом и Реми де Гурмоном' (Сергей Маковский. Иннокентий Анненский (по личным воспоминаниям). - Веретено, кн. 1, Берлин, 1922, с. 244).
10. Кро Шарль (Charles Cros, 1842 - 1888) -французский поэт. О своем интересе к его творчеству Анненский писал Волошину 6 марта 1909 г. (Ежегодник, с. 247-249). Анненским переведены три стихотворения Кро (СиТ 59, с. 289-292). Итальянский исследователь Эридано Баццарелли называет, кроме титула книги Ш. Кро. и другой возможный источник названия книги Анненского - стихи 331-332 послания 'К Пизонам' Горация:

...speramus carmina fingi.
Posse linanda cedro et levi servanda cupresso.

В переводе М. Л. Гаспарова:

...чтобы в душах таких слагались песни,
Песни, кедровых достойные масл и ларцов кипарисных.

См.: Eridano Bazzarelli. La poesia de Innokentij Annenskij. Milano, 1965, p. 43.

11. Кро Ги-Шарль (1879 - 1956) - французский поэт и переводчик. Упоминается его стихотворение 'Chanson impure' (Mercure de France, 1909, vol. 81, N296, p. 597); цитированная строка в оригинале: 'Ton corps <...> Est plus chaud que le dessons d'une aile'. Предположение Волошина о том, что Анненский смешивал двух Кро, подтверждается замечанием в черновых набросках Анненского 'Поэтические формы современной чувствительности': 'Стихи. Примеры русской опростелости. Ги-Шарль Кро' (ЦГАЛИ, ф. 6, оп. 1, ед. хр. 168, л. 11об.), - аналогичным его утверждениям о 'будничном' словоупотреблении у Шарля Кро в письме к Волошину от 6 марта 1909 г. В лекциях в Обществе ревнителей художественного слова осенью 1909 г. Анненский рекомендовал молодым поэтам 'стыдливость', 'недоконченность, недоумелостъ, неудержимое наивное желание слиться с необъятным' и в качестве примера намеревался читать стихотворение Ги-Шарля Кро 'Au Luxemburg)) (ЦГАЛИ, ф. 6, оп. 1, ед. хр. 168, л. 6). Русский перевод этого стихотворения см.: Поэты Франции. 1870-1913. Переводы И. Эренбурга. Париж, 1914, с. 113. Впоследствии Волошин сопоставлял Кро и Анненского в письме к П. Б. Краснову от 8 июля 1918 г.: 'Мне кажется, что из поэтов Вам должны быть особенно близки Лафорг, Ги-Шарль Крос, а из русских Ин. Анненский и Эренбург' (ИРЛИ, ф. 562).
12. Премьера оперы X. Глюка 'Орфей и Эвридика' с декорациями А. Я. Головина в постановке В. Э. Мейерхольда состоялась в Мариинском театре 21 декабря 1911 г. В ноябре 1909 г. Головин предполагал написать коллективный портрет ближайших сотрудников 'Аполлона'; эта работа не была осуществлена (см.: А. Я. Головин. Встречи и впечатления. Письма. Воспоминания о Головине. М.-Л., 1960, с. 100). Ср. дневниковую запись М. А. Кузмина о посещении мастерской Головина 13 ноября 1909 г.: 'Маковский не был, а были только Инн<окентий>, Вяч<еслав>, Макс и я' (ЦГАЛИ, ф. 232, оп. 1, ед. хр. 54).
13. Имеемся в виду инцидент, совершившийся 19 ноября 1909 г. в мастерской Головина: Волошин нанес пощечину Н. С. Гумилеву, это оскорбление (вызванное отношениями поэтов с Е. И. Дмитриевой) повлекло за собой дуэль между ними (подробнее см.: Сергей Маковский. Портреты современников, с. 333-358; А. Н. Толстой. Из дневника. - Последние новости, 1921, 23 октября. ? 467). См. также фрагменты записи "История Черубины" Волошина ниже. Блок писал в этот день матери <далее - цитата; см. страницу Головина>. Описывая в дневнике этот инцидент, М. А. Кузмин отметил: 'Все потрясены, особенно Анненский' (ЦГАЛИ, ф. 232, оп. 1, ед. хр. 54). См. также воспоминания С. А. Ауслендера.
14. Подразумевается оскорбление, нанесенное Шатовым Ставрогину ('Бесы', ч. I, гл. 5, VIII): '<...> не затих еще, казалось, в комнате подлый, как бы мокрый какой-то звук от удара кулака по лицу <...>' (Ф. М. Достоевский. Полн. собр. соч. в 30-ти т., т. 10. Л., 1974, с. 166).
15. Волошин присутствовал на похоронах Анненского 4 декабря на царскосельском Казанском кладбище: 'За гробом следовали <...> члены редакции художественного журнала 'Аполлон" - С. К. Маковский, М. А. Волошин, М. Кузмин, Е. А. Зноско-Боровский, гр. А. Н. Толстой. С. Ауслендер и др.' (Речь, 1909, 5 декабря, ? 334). Из ближайших сотрудников 'Аполлона' отсутствовал на похоронах Вяч. Иванов, который был болен (см. его телеграмму к Н. В. Анненской от 1 декабря 1909 г. - ЦГАЛИ, ф. 6, оп. 1, ед. хр. 455, л. 17). В заметке 'Письма И. Ф. Анненского к Бегичевой Нине Петровне' (1948) О. С. Бегичева (дочь Н. П. Бегичевой, родственницы Н. В. Анненской) пишет о похоронах: 'Очень много было полиции и шпиков, т. к. хоронили на царскосельском кладбище и поэтому можно было опасаться выступлений. Слова произнес<енные> над гробом, проходили цензуру' (ГЛМ, Н-в 1269).

вверх

История Черубины

фрагменты

Черубина де Габриак - Елизавета Ивановна Васильева (урожд. Дмитриева, др. псевд. Е. Ли, Ли Сян Цзы, 1887 - 1928) - поэт, прозаик, переводчик. Из небогатой дворянской семьи. В детстве и отрочестве тяжко болела, с тех пор, до конца жизни - слабое здоровье, хромота. Васильева полагала, что страдания во многом определили ее характер: 'Люди, которых воспитывали болезни ... совсем особенные' ("Автобиография", 1927, [3]). В 1906 поступила в Петербургский женский пед. институт, который 'окончила в 1908 г. по двум специальностям: средняя история и французская средневековая литература'. Была также вольнослушательницей в Петербургском университете по испанской литературе и старофранцузскому языку у Александра Н. Веселовского. Училась в Париже, в Сорбонне, но бросила. После института преподавала русскую историю в женской гимназии и занималась переводами с испанского языка.
Первые дошедшие до нас стихотворения Васильевой относятся к 1906 г. В 1908 она посылает стихи М. А. Волошину, с которым познакомилась на заседаниях 'Поэтической академии'  ("башне") Вяч. Иванова. М. Волошин одобрил и ободрил начинающую поэтессу.
Васильева - центральная фигура нашумевшей в литературных кругах Петербурга мистификации, организатором которой был Волошин. В ней Е. И. Васильева скрылась под именем Черубины де Габриак. Среди непосредственных участников этой истории - и И. Ф. Анненский, который, чуть усомнившись в подлинности ее имени, дал, однако, в своей предсмертной статье высокую оценку поэзии Черубины (А, 1909, ? 3, см. страницу собрания). В каждом анонсе "Аполлона" Черубина де Габриак называлась в числе сотрудников 'Аполлона', причем наряду с Е. Дмитриевой. Вовлечены в события вокруг Черубины были также Гумилёв Н. С., Маковский С. К., И. Гюнтер, А. Н. Толстой, Вяч. Иванов, М. Кузмин.

В годы гражданской войны Е. И. Дмитриева оказалась в Екатеринодаре (ныне Краснодар). Здесь она дружила с С. Я. Маршаком и писала вместе с ним пьесы для детского театра. В 1922 вернулась в Петроград и работала в репертуарной части ТЮЗа. В отделе рукописей ГПБ хранится альбом Э. Ф. Голлербаха (ф. 105), в котором есть стихи Дмитриевой лета 1922 г., подписанные именем Черубины де Габриак. С 1926 служила в библиотеке АН, где была знакома с А. Гизетти, автором статьи "Поэт мировой дисгармонии (Инн. Фед. Анненский)". В 1927 была сослана в Ташкент, где умерла от рака 5 декабря 1928 г.
Имя Черубины де Габриак запомнилось современникам и оставило след в рус. литературе 1900-х гг. Ее короткую жизнь в литературе М. И. Цветаева определила как 'эпоху Черубины де Габриак', а
А. Н. Толстой назвал ее 'одной из самых фантастических и печальных фигур в русской литературе'.

Составлено на основе: прим. к статье М. Волошина "Гороскоп Черубины де Габриак" в [2], с. 759; справочного очерка Вл. Глоцера в [4]. См. также прим. 6, 7 к воспоминаниям К. Эрберга о причастности Анненского к истории с Черубиной де Габриак.

И. Анненский дал характеристику творчеству Черубины де Габриак в "женской" части статьи "О современном лиризме" - "ОНЕ" (А, 1909, ? 3), сразу после появления стихов Дмитриевой в предыдущем номере журнала. В этой характеристике никак не проявилось удручение в связи с отставкой публикации собственных стихов, которое И. Ф. Анненский не скрывает в последних письмах С. К. Маковскому.

Е. И. Васильевой посвящён ряд стихотворений Н. Гумилёва, один из первых отечественных венков сонетов "Corona Astralis" М. Волошина. О ней он с откровенностью вспоминает в "Истории моей души" ([3], с. 277-289), скорее всего, беллетризованной. О ней вспоминают также С. К. Маковский и И. фон Гюнтер. С 1921 г., и до конца жизни она ведёт активную переписку  с одним из первых исследователей Анненского Е. А. Архипповым (сохранилось 16 писем Васильевой, РГАЛИ, ф. 1458, оп. 2, ед. хр.22), который на основе этих писем составил "Автобиографию" Е. И. Васильевой ([3], с. 267-273). В ней сказано:
"Встречала Иннокентия Фёдоровича Анненского в год его смерти и люблю, конечно".
Знакома она была и с ещё одним почитателем Анненского (и своим) - Д. С. Усовым; он упоминает её в письме к Е. Я. Архиппову (апрель 1925 г., там же).

Источник текста и примечаний: [1], с. 214-229.
Нумерация примечаний и их редактирование выполнены мной в соответствии с размещением.

 


[1]


Фото М. Волошина
Коктебель, 1909 г.
[1]


А. Н. Толстой, С. И. Дымшиц-Толстая (сидит), Е. И. Дмитриева (лежит), Е. И. Киреенко-Волошина (справа) в доме М. А. Волошина в Коктебеле. 1909 г., [2]

'Это была маленькая девушка с внимательными глазами и выпуклым лбом. Она была хромой от рождения и с детства привыкла считать себя уродом.
<...>
Летом 1909 года Лиля жила в Коктебеле.1 Она в те времена была студенткой университета, ученицей Александра Веселовского и изучала старофранцузскую и староиспанскую литературу.2 Кроме того, она была преподавательницей в приготовительном классе одной из петербургских гимназий.3
<...>
Лиля писала в это лето милые, простые стихи <...>
В 1909 году создавалась редакция "Аполлона", первый номер которого вышел в октябре-ноябре.4 Мы много думали летом о создании журнала, мне хотелось помещать там французских поэтов, стихи писались с расчётом на него, и стихи Лили казались подходящими.
<...>
Маковский, "Papa Мако", как мы его называли, был чрезвычайно и аристократичен и элегантен. Я помню, он советовался со мною - не вынести ли такого правила, чтоб сотрудники являлись в редакцию "Аполлона" не иначе, как в смокингах. В редакции, конечно, должны были быть дамы, и Papa Мако прочил балерин из петербургского кордебалета.
Лиля - скромная, не элегантная и хромая, удовлетворить его, конечно, не могла, и стихи её были в редакции отвергнуты. Тогда мы решили изобрести псевдоним и послать стихи с письмом.5
<...>
Маковский в это время был болен ангиной. Он принимал сотрудников у себя дома, лёжа в элегантной спальне; рядом с кроватью стоял на столике телефон.
Когда я на другой день пришёл к нему, у него сидел красный и смущённый А. Н. Толстой, который выслушивал чтение стихов, известных ему по Коктебелю,6 и не знал, как ему на них реагировать. Я только успел шепнуть ему: "Молчи. Уходи". Он не замедлил скрыться.
Маковский был в восхищении. "Вот видите, Максимилиан Александрович, я всегда вам говорил, что вы слишком мало обращаете внимания на светских женщин. Посмотрите, какие одна из них прислала мне стихи! Такие сотрудники для "Аполлона" необходимы".
<...>
В стихах Черубины я играл роль режиссёра и цензора, подсказывал темы, выражения, давал задания, но писала только Лиля.
<...>
Маковский был очарован Черубиной. "Если бы у меня было 40 тысяч годового дохода, я решился бы за ней ухаживать". А Лиля в это время жила на одиннадцать с полтиной в месяц, которые получала как преподавательница приготовительного класса.
<...>

Легенда о Черубине распространилась по Петербургу с молниеносной быстротой. Все поэты были в неё влюблены. Самым удобным было то, что вести о Черубине шли только от влюблённого в неё Papa Мако. Правда, были подозрения в мистификации, но подозревали самого Маковского.

<Затем Маковскому было сообщено, что Черубина уехала в Париж, где собиралась поступить в монастырь>

В отсутствие Черубины Маковский так страдал, что И. Ф. Анненский говорил ему: "Сергей Константинович, да нельзя же так мучиться. Ну, поезжайте за ней. Истратьте сто, ну двести рублей, оставьте редакцию на меня... Отыщите ее в Париже". Однако Сергей Константинович не поехал, что лишило историю Черубины небезынтересной страницы.
<...>
Черубина вернулась. <...> Она заболела воспалением лёгких.
Кризис болезни Черубины намеренно совпал с заседаниями Поэтической Академии в Обществе ревнителей русского стиха,7 так как там могла присутствовать Лиля и могла сама увидеть, какое впечатление произведет на Маковского известие о смертельной опасности.
Ему ежедневно по телефону звонил старый дворецкий Черубины и сообщал о её здоровье. Кризис ожидался как раз в тот день, когда должно было происходить одно из самых парадных заседаний. Среди торжественной тишины, во время доклада Вячеслава Иванова, Маковского позвали к телефону. И. Ф. Анненский пожал ему под столом руку и шепнул несколько ободряющих слов. Через несколько минут Маковский вернулся с опрокинутым и радостным лицом: "Она будет жить". Всё это происходило в двух шагах от Лили.
<...>
Вячеслав Иванов, вероятно, подозревал, что я - автор Черубины, так как говорил мне: "Я очень ценю стихи Черубины. Они талантливы. Но если это - мистификация, то это гениально". Он рассчитывал на то, что "ворона каркнет". Однако я не каркнул. А А. Н. Толстой давно говорил мне: "Брось, Макс, это добром не кончится".8
<...>
Неожиданной во всей этой истории явилась моя дуэль с Гумилевым. Он знал Лилю давно и давно уже предлагал ей помочь напечатать ее стихи, однако о Черубине он не подозревал истины. За год до этого, в 1909 году,9 летом, будучи в Коктебеле вместе с Лилей, он делал ей предложение.10
<...>
Мы встретились с ним в мастерской Головина
11 в Мариинском театре во время представления "Фауста". Головин в это время писал портрет поэтов, сотрудников 'Аполлона'. В этот вечер я ему позировал <см. эскиз портрета>. В мастерской
было много народу, в том числе - Гумилев. Я решил дать ему пощечину по всем правилам дуэльного искусства, так, как Гумилев, большой специалист, сам учил меня в предыдущем году: сильно, кратко и неожиданно.

В огромной мастерской на полу были разостланы декорации к "Орфею". Все были уже в сборе. Гумилев стоял с Блоком на другом конце залы. Шаляпин внизу запел "Заклинание цветов". Я решил дать ему кончить. Когда он кончил, я подошел к Гумилеву, который разговаривал с Толстым, и дал ему пощечину.12 В первый момент я сам ужасно опешил, а когда опомнился, услышал голос И. Ф. Анненского, который говорил: "Достоевский прав. Звук пощечины - действительно мокрый"'.
13

П р и м е ч а н и я:

Рассказ Волошина о Черубине де Габриак был записан в Коктебеле москвичкой Т. Б. Шанько летом 1930 г. Текст - по машинописи из архива Волошина - ИРЛИ, ф. 562, оп. 1, ед. хр. 364; в [2] указано ед. хр. 365). В [1] - наиболее полная публикация рассказа. Фрагменты опубликованы также в [2] и в книге: "Николай Гумилёв в воспоминаниях современников". "Третья волна", Париж - Нью-Йорк; "Голубой всадник", Дюссельдорф,1989. Репринт Москва, "Вся Москва", 1990 (редактор-составитель, автор предисловия и комментариев Вадим Крейд). Комментарий в этой книге:
"Эти воспоминания давно стали известны читателям самиздата. В 1983 г. они были опубликованы А. Н. Тюриным в "Новом журнале", 151, стр. 188-208. Через короткое время, независимо от публикации Тюрина, отрывок из этих воспоминаний напечатан был в Wiener Slawistischer Almanach, том 15, стр.104-105".

Также см. в архиве очерк А. Варламова "Последняя дуэль русской поэзии".

1. Е. И. Дмитриева приехала в Коктебель 20 мая вместе с Н. С. Гумилёвым, который ухаживал за ней (прим. к статье М. Волошина "Гороскоп Черубины де Габриак" в [2], с. 755).
2. В статье о Е. И. Васильевой в справочнике "Писатели современной эпохи" (м., 1928) указано, что она занималась испанистикой в Петербургском университете у профессора Д. К. Петрова - ученика А. Н. Веселовского.
3. Согласно справочнику "Весь Петербург" на 1909 год, Дмитриева была учительницей Петровской женской гимназии (Петроградская сторона, ул. Плуталова, 24).
4. Первый номер "Аполлона" вышел из печати 24 октября 1909 г.
5. 1 сентября Волошин выехал вместе с Е. И. Дмитриевой из Феодосии в Петербург. Вскоре они отобрали несколько её стихотворений и послали в редакцию "Аполлона". (прим. к статье М. Волошина "Гороскоп Черубины де Габриак" в [2], с. 755).
6. А. Н. Толстой гостил у Волошина в Коктебеле летом 1909 г., см. фото.
7. Имеется в виду "Общество ревнителей художественного слова". Было создано при редакции "Аполлона" ранней весной 1909 г., заседания проходили в редакции журнала. "Общество" явилось продолжением "Поэтической академии", организованной  на "башне" у Вяч. Иванова. Е. И. Васильева посещала собрания и "академии", и "Общества", о чём говорит в письме М. Волошину 17.04.1909: "Макс, дорогой, я обещала Вам написать, что было у Иванова; было очень нехорошо, содержание лекции передавать я Вам не буду, п<отому> ч<то> читал её не Вяч<еслав> Ив<анович>, а Верховский. Было, м<ожет> б<ыть>, и верно, но очень скучно; я смогла вынести лишь то, что лучше хорошая рифма, чем плохая <...>" (описано четвёртое заседание "Поэтической академии" 14 апреля, разговор шёл об амфибрахии.; [3], с. 305).
8.
Кое-кто, в том числе А. Н. Толстой, В. В. Гофман, М. А. Кузмин, подозревали, что никакой Черубины не существует, что вся эта история - искусная мистификация. 8 ноября 1909 г. поэт и беллетрист В. В. Гофман писал из Петербурга сотруднику Румянцевского музея А. А. Шемшурину: 'Последняя литературная новость - появилась новая поэтесса Черубина де Габриак (она уже числится сотрудником 'Аполлона' - Вы видели?). Кто она такая - неизвестно. Откуда явилась - тоже. Говорят, что она полуфранцуженка-полуиспанка. Но стихи пишет по-русски, сопровождая их, однако, французскими письмами (в 'Аполлон'). Говорят еще, что она изумительной красоты, но никому не показывается. Стихами ее теперь здесь все бредят и больше всех Маковский. Волошин - все знает наизусть. Стихи, действительно, увлекательные, пламенные, и мне тоже очень нравятся. Характерная черта их - какой-то исступленный католицизм, смесь греховных и покаянных мотивов (гимны к Игнатию Лойоле, молитвы к Богоматери и т. д.). Во всяком случае, по-русски еще так не писали. Дело, однако, в том, что все это несколько похоже на мистификацию. Во-первых, начинающие поэтессы не пишут так искусно, а во-вторых, где же и кто же, наконец, эта Черубина де Габриак? Говорят, во 2-ом "Аполлоне" будет множество ее стихов и даже ее портрет. Относительно же портрета рассказывают, что Маковский будто бы обратился к Головину с вопросом, может ли он написать портрет одной дамы, о которой он ничего не имеет права узнавать, причем на ее квартиру и обратно он будет отвезен с завязанными глазами. Это будто бы и есть Черубина. Вот какие у нас истории' (ГБЛ, ф. 339, карт. 2, ед. хр. 13). (Прим. к статье М. Волошина "Гороскоп Черубины де Габриак" в [2], с. 758).
В комментариях к этому письму А. В. Лавров в [5], с. 268,  указывает:
Св. Игнатий Лойола (1491? - 1556) - основатель ордена иезуитов. Стихотворение Черубины де Габриак 'Св. Игнатию' ('Твои глаза - святой Грааль...') было опубликовано в "Аполлоне" (1909. ? 2. Отд. III. С. 5). Во 2-м номере 'Аполлона', вышедшем в свет 15 ноября 1909 г., были напечатаны 12 стихотворений Черубины де Габриак (Отд. III. С. 3-9), без портрета.
9. Почему "за год до этого"? Ведь всё это происходило в 1909 г.
10. Е. И. Дмитриеву всё более тяготила её творческая тайна. Однажды в начале ноября она открылась немецкому поэту, впоследствии известному переводчику, приятелю Н. С. Гумилёва Иоганнесу фон Гюнтеру. Об этом он рассказал в своих воспоминаниях "Жизнь под восточным ветром. Между Петербургом и Мюнхеном" (Ein Leben im Ostwind. Zwishen Petersburg und München. Erinnerungen. München, 1969, S. 284-300. Русский перевод: Фон Гунтер И. "Жизнь в восточном ветре. (Жизнь Н. Гумилёва, воспоминания современников). Л., 1991.). Гюнтер не предал Дмитриеву, не он разоблачил мистификацию. Но узнав от Дмитриевой, что она по-прежнему любит Гумилёва, он устроил их встречу... Гумилёв явился на свидание с Дмитриевой и неожиданно для всех оскорбил её грубой, бестактной выходкой. Об этом узнал Волошин (прим. к статье Волошина "Гороскоп Черубины де Габриак" в [2], с. 758). Во вступительной статье к [3] М. Ланда характеризует роль Гюнтера более сурово, как "вдвойне неблаговидную". См. также воспоминания С. А. Ауслендера.
11. Речь идёт о мастерской Головина. См. о нём прим. 12 к рассказу М. Волошина и страницу собрания.
12. Согласно письму А. Блока к матери, инцидент произошёл 19 ноября 1909 г. (Блок А. Письма к родным. Т. 1, Л., 1927, стр. 286). См. об этом прим. 13 к рассказу М. Волошина.
13. Имеется в виду эпизод из "Бесов": См. прим. 14 к рассказу М. Волошина.

ИСТОЧНИКИ

1. Максимилиан Волошин. Путник по вселенным. Москва, "Советская Россия", 1990 (составление, вступительная статья, комментарии и подбор иллюстраций В. П. Купченко и З. Д. Давыдова).
2. Максимилиан Волошин. Лики творчества. Л., "Наука", 1988 (серия "Литературные памятники").
3. Черубина де Габриак. Исповедь. М., "Аграф", 1999 (сост.: Купченко В. П., Ланда М. С., Репина И. А.).
4. Русские писатели 1800-1917. Биографический словарь, т. 1. Гл. редактор П. А. Николаев. М., "Советская Энциклопедия", 1989.
5. Писатели символистского круга. Новые материалы. - С-Пбг., "Дмитрий Буланин", 2003.

вверх

Начало \ Осталось в памяти \ Рассказы М. А. Волошина

Сокращения


При использовании материалов собрания просьба соблюдать приличия
© М. А. Выграненко, 2005-2015
Mail: vygranenko@mail.ru; naumpri@gmail.com

Рейтинг@Mail.ru     Яндекс цитирования