Начало \ Письма \ Переписка с Н. П. Бегичевой

Сокращения

 

Обновление: 05.08.2015

Переписка с Н. П. Бегичевой

об адресате

29 октября 1906 г.
21 февраля 1907 г.
7 июля 1907 г.

31 декабря <1908 г.>
26 октября 1909 г.
<Без даты, 1909>

 

29 октября 1906

29/X1906
Ц<арское> С<ело>
дом Эбермана

Я исполнил Ваше желание, милая Нина, и сберёг Ваше письмо, не читая до той минуты, как сел в вагон. К сожалению, Вы не предвидели одного условия. Из Ваших страниц я мог прочитать только две первых, а потом наступила полная темнота... Прошёл томительный час, в вагон принесли огарок и воткнули его в фонаре... Попробовал возобновить чтение - не тут-то было... Насилу раздобыл у кондуктора огарок, воткнул его в пепельницу и таким образом прочитал и перечитал Ваше письмо... Отчего я тогда смеялся? Знаете, как это ни странно, - от конфузливости. Вы ведь читали обо мне, а если бы я сосредоточенно молчал, то получил бы и в Ваших глазах немножко вид какого-то раззолоченного бурхана, которому то воскуряют, а то его секут, а - он-то только 'древесно золотится'?.. Это был немножко смех, какой бывает от щекотки... Затем, Вы задаёте ещё один вопрос: отчего Вы иногда меня любите, а иногда ненавидите... Это, видите ли, потому что Вашему неопределённому чувству Вы хотите придать непременно известное наименование. У Вас есть ко мне только 'зыбкий каприз'. Слово каприз употребляю как музыкальный термин. Проходили года, проходили десятки лет, я был всё тот же, а вы проходили мимо меня, как мимо пыльного, несколько устаревшего тома дедовской библиотеки... Но вот ветер, который только что обвевал сирени, распахнул листы старого тома - этот том самым прозаическим образом поддерживал узор на пяльцах, где вы вышивали какую-то пастораль... Еще не выпуская из рук иглы, Вы уронили глаза на страницу... Батюшки, стихи... Но какой смешной шрифт! Длинные буквы, т не отличить от ш... Постойте, но ведь это же сирени... Здесь моё сердце, моё ждущее сердце... Эта слеза?., я не видала глаз, её уронивших?.. Игла упала, Вы не скоро её поднимите... Но, дитя моё, не ропщите на старый том, если он недоверчиво отражает лучи Ваших минутных, Ваших случайных глаз... Сиреневый, передзакатный, майский ветер, ты один виноват... Захлопните старый том. Он долго жил, он много думал. Любил ли он сам, но его любили. И он волнует.

Ваш                                                    И. Ан<ненский>

Журнал "Звезда", ? 9, 2005 г. Публикация А. И. Червякова под рубрикой "К 150-летию И. Ф. Анненского".
Печатается по автографу, сохранившемуся в фонде И. ф. Анненского (ГЛМ. Ф. 33. Oп. ? 3. Л. 7-8 об).

21 февраля 1907

21/II 1907
Великий Устюг,
номера Добрецова

Нина, милая, дорогая! Вы единственная мне написали. Впрочем, я Вам тоже одной писал при отъезде. Ек<атерине> Мак<симовне>1 я послал бессодержательную открытку с дороги. Она не отвечала. Нина, письмо Ваше меня захватило - мне принесли его рано утром перед мучительным днём, и вот первая минута, когда я вернулся к себе, и она - ваша, да что там?! Одна ли эта минута?.. Постараюсь не звать Вас к себе в этот ужас - комната оказалась сырая и я все дни хожу точно угорелый. Крысы пищат и скребутся по углам... Я и крысы... Чего не бывает? Если всё будет благополучно, то в пятницу послезавтра я выезжаю, впрочем, не уверен, что удастся уехать. Не хочу описывать Устюга... Тут красиво... Хотя снег какой-то серый, не тот, не мой, не я... Дел своих тоже описывать не буду. Покуда насилиям не подвергался. Интересных людей не встречал. На небе не нашёл ни одной красивой черепахи облака. Но бросим всё это. Вы просили моего ответа... Порыв мой, аметистинка, что я скажу Вам? Вы знаете, что я и сам думал - если мне нужна будет нежная рука в этой толчее, в этом отчаянии, в этой жути... И я решил, что я скажу Вам: Ниночка, приди, милая - побудь со мною... Но, Нина, меня берёт и раздумье... Ведь это сейчас Вы чувствуете. - О, я не хочу, я не смею сомневаться. На жертву Вы способны будете и потом. Но так свободно, нежно, желая - это - надолго?.. А впрочем, все это ведь на всякий случай. Наше последнее свидание было чудное, но мне тяжело бы было держать себя, как я держал себя тогда, дольше тех коротких часов... минут, кажется. Зачем я пошёл к Е<катерине> М<аксимовне> от Вас? А знаете, ведь это я себя искушал. И я знаю, я чувствую, как это было грубо по отношению к Вам. Прости мне, Нина... Ниночка... Нина... До свиданья, дорогая. Как жалко расставаться с Вашим письмом. Какой это свет, какое это счастье его иметь и читать и опять читать.

И. А<нненский>

Рассчитываю увидеться с Вами в среду 28, буду у Вас, если к тому времени доберусь до Пет<ер6урга>.

И. А<нненский>

Журнал "Звезда", ? 9, 2005 г. Публикация А. И. Червякова под рубрикой "К 150-летию И. Ф. Анненского".
Печатается по автографу, сохранившемуся в фонде И. Ф. Анненского (ГЛМ. Ф. 33. Оп. 1. ? 3. Л. 15-16 об).

1. Е. М. Мухина.

7 июля 1907

7/VII 1907
Ц<арское> С<ело>
дом Эбермана

Нина! Нина! где Вы, милая?

Отзовитесь мне, дорогая... Я хочу слышать Вас, но я не могу себе представить Вашего голоса... точно арфа тут, где-то возле, только я-то не смею коснуться её струн, потому что боюсь сфальшивить... и будто я беру свою крылатку и стараюсь закрыть мою арфу, мою бедную арфу, а вместе с ней и руку, которая не смела коснуться её певучих струн, - чтобы и ветер, коснувшись арфы, не задрожал больным, жёлтым диссонансом пыльного полудня, или рано поседевшей ночи в парке, помните?..

Вы понимаете, что больше нет ни пионов, ни жасминов, а розы стоят холодные, и их налило дождём, и если вы выльете оттуда капли дождя, то от самого сердца, которое их сберегало, не останется ничего, оно разобьется; всё, отжив, разойдется бело-розовыми лепестками... Слёзы ведь его только и держат... Кто там их оставил, и беда цветку, если он вздумает их отдать. Пусть выпьет их осторожно Солнце, дрожащими лучами-пальцами алкоголика придерживая рано утром бело-розовый венчик полумертвой розы. Может быть, тогда она два утра... ещё... целых два утра будет чувствовать, как на соседнем листке расположился червяк и смотрит на белое и хочет розового... Два утра... почти что целую вечность, потому что хроноскоп показывает миллионную долю секунды...

Вы сердитесь, Нина? Но мне поздно исправляться... Темно и холодно: + 9º Р1, и ставни Василий2 уже закрыл, и дождь опять идёт, а на столе передо мною поникла в вазочке между двух шиповников, поникла никому не нужная и зачем-то погубленная травка, давно не ароматная, поникла, а жить хочет и будет жить... чёрт возьми!.. до последней капли в темно-синей вазочке, или ещё дольше, может быть, жить... и будет с неё... Старая? А ей-то что?.. Жить... жить...

Ваш                                                     И. Ан<ненский>

Журнал "Звезда", ? 9, 2005 г. Публикация А. И. Червякова под рубрикой "К 150-летию И. Ф. Анненского".
Печатается по автографу, сохранившемуся в фонде И. Ф. Анненского [ГЛМ. Ф. 33. Оп. ? 3. Л. 17-18 об).

1. Градусов по шкале Реомюра.
2. Слуга Анненских.

31. XII <1908>1

Ц<арское> С<ело>,
Захаржевская, д. Панпушко

В Вашем пении вчера звучали совсем новые ноты... Что Вы переживаете? Вы знаете, что была минута, когда я, - не слушая Вас, нет, а вспоминая потом, как Вы пели, плакал. Я ехал один в снежной мгле, и глаза мои горели от слез, которые не упали, но, застлав мне снежную ночь, захолодели, самому мне смешные и досадные. Ведь я, может быть, и ошибаюсь... Да я, наверное, ошибаюсь... Это не была скорбь, это не была разлука, это не было даже воспоминание; это было серьезное и вместе с тем робкое искание примирения, это была какая-то жуткая, минутная, может быть, но покорность и усталость, усталость, усталость...

Господи, как глуп я был в сетованиях на банальность романсов, на эти муки и улыбки, похожие между собой, как... красавицы "Нивы"2. Что увидишь ты, гордец, в венецианском зеркале, кроме той же собственной, осточертевшей тебе... улыбки?.. И чего-чего не покажет тебе самое грубое, самое пузырчатое стекло? Смотри - целый мир... Да, поверь же ты хоть на пять минут, что ты не один. Банальность романса, это - прозрачное стекло. Слушай в нем минуту, слушай минутную думу поющей. Сумасшедший, ведь - это откровение.

Ну, кто там мог понимать? "Зови любовь мечтою, Но дай и мне мечтать". Да разве тут была в эту минуту одна Ваша душа? Одна Ваша печаль? Это - было прозрение божественно-мелодичной печали и в мою душу, и в его... и в её душу... Но это надо пережить... И вчера я пережил жгучую минуту прозрения, вместе с Вами ее пережил. Как я Вас благодарю, милая Нина... Мне больно за Вас, но я и безмерно рад за Вас - за ту светлую дверь "сладкозвучности и понимания", которая открылась вчера в Вашем сердце.

Вы не пели, Вы творили вчера.
Ваш И. А.

КО. Автограф: ГЛМ, ОФ 4685/1-22.

1. "31/XII<1908>" - Письмо датируется 1908 г., так как в конце сентября этого года Анненский переехал в дом Панпушко.
2. "Нива" - русский ежемесячный иллюстрированный журнал (1870-1918), выходивший в Петербурге. ...красавицы "Нивы" - имеется в виду пошлая "красота" в мещанском вкусе.

26. IX 1909

Милая Нина,

Вот только когда я удосужился написать Вам в ответ на Ваше, такое глубоко тронувшее меня письмо. Но я прочитал Ваши строки, лежа в постели. А сполз я с этой противной только на этих днях, да и то такой ослабевший, раздражительный, ни на что не способный и негодный, что даже подумать про "этого человека" неприятно, совестно и досадно. Да, мы давно не виделись и еще больше времени не говорили по душе. Разглагольствования мои, я думаю, уже совсем испарились из Вашей памяти, милая. А ведь в этом и заключалось, главным образом, наше общение, что я разглагольствовал... Я люблю вспоминать наши утра тоже и Вашу комнату, где у меня сердце иногда так радостно стучало... Мимо, мимо! Золотые цепочки фонарей - две, и черная близь, и туманная даль, и "Фамира". Мимо, мимо! Вчера я катался по парку - днём, грубым, ещё картонно-синим, но уже обманно-золотым и грязным в самой нарядности своей, в самой красивости - чумазым, осенним днём, осклизлым, захватанным, нагло и бессильно-чарующим. И я смотрел на эти обмякло-розовые редины кустов, и глаза мои, которым инфлуэнца ослабила мускулы, плакали без горя и даже без ветра... Мимо, мимо!.. Я не хотел вносить в Ваш черноземный плен ещё и эти рассолоделые, староватые слезы. Видит бог, не хотел... Как это вышло.

Бедная, мало Вам ещё всей этой капели: и со стрех, и с крыш, и об крышу... и плетней и косого дождя... Но откуда же взять Вам и другого Кеню? - вот ещё вопрос. Я вышел в отставку1, но и это - не веселее. Покуда есть кое-какая литературная работишка2, но с января придется серьёзно задуматься над добыванием денег. То, что издали казалось идеальней, когда подойдешь поближе, кажет теперь престрашные рожи. Ну, да не пропадём, авось... Гораздо более заботят меня ослабевшие и все продолжающие слабеть глаза... Опять и грустная и скучная... материя, Ниночка. Видно, я так и не выцарапаюсь из этих скучностей и грустностей сегодня. В недобрый час, видно, взял я сегодня и перо. Чем бы мне хоть похвастаться перед Вами, что ли. Ах, стойте. Я попал на императорскую сцену... шутите Вы с нами. Вчера ставили в моем переводе "Ифигению" Еврипида3. Я должен был быть на генеральной репетиции, но увы! по обыкновению моему уклоняться от всякого удовольствия, предпочёл проваляться в постели. А всё-таки поспектакльное что-то мне будет идти, пожалуй и сотняшку наколочу. Ну, милая, дайте ручку.

Через реченьку,
Через быстрУю
Подай рученьку,
Подай другую...

Простите, милая. И любите хоть немножко не меня теперь... Фу! а меня в прошлом!

КО. Автограф: ГЛМ, ОФ 4685/1-22.

1. ... Я вышел в отставку... - Прошение об отставке Анненский подал, по-видимому, в конце лета 1909 г.; оно было удовлетворено 20.XI 1909 г.
2. ...есть ... литературная работишка... - Сотрудничество в журнале "Аполлон". Вчера ставили в моем переводе "Ифигению" Еврипида. - Спектакль под названием "Ифигения - жертва" был поставлен в Александрийском театре в Петербурге.

<Без даты, 1909>

Iсh grоllе niсht...*
(есть ли тут ирония?)

Я всё простил. Простить достало сил
Ты больше не моя, но я простил:
Он для других, алмазный этот свет,
В твоей душе ни точки светлой нет.

Не возражай! Я был с тобой во сне:
Там ночь росла в сердечной глубине,
А жадный змей всё к сердцу припадал...
Ты мучишься: я знаю... я видал
1.

Это не Гейне, милая Нина, это - только я. Но это также и Гейне. Обратите внимание на размер, а также на то, что "Ich grolle nicht" начинает первую и заканчивает вторую строку, отчего в первой получилась двойная рифма, причём на тот же гласный звук.

К пению, я думаю, подойдет.

"Лопающегося сердца" и "грызущего змея" я избежал2, и счастлив. Да и у Гейне это не символы, а эмблемы. Я посвящаю эти 8 строк той, чьи люблю четыре первых серебряных ноты... Они нитью пробираются по чёрному бархату. Бархат их нежит, но он душит их... А они хотят на волю... Бедные, они хотят на волю... Зачем? Зачем?

И. А.

<На отдельном листке>

Я все простил. Простить достало сил;
Ты не пойдешь со мной, - но я простил...
С твоей груди алмазный льется свет,
Но ни луча в унылом сердце нет.

Не возражай. Я был с тобой во сне:
Там ночь росла в сердечной глубине,
А жадный змей все к сердцу припадал...
Ты мучишься: я знаю... я видал
3.

* Я не сержусь (нем.).

КО. Автограф: ГПБ, ф. 24, оп. 1, ед. хр. 5.

1. Я всё простил... - перевод стихотворения Г. Гейне "Ich grolle nicht" ("Я не сержусь").
2. "Лопающегося сердца" и "грызущего змея" я избежал... - Анненский имеет в виду строки стихотворения: Ich grolle nicht / Und wenn das Herz auch bricht... Und sah die Schlang. Die dir am Herzen frisst... (Я не сержусь даже тогда, / Когда сердце раскалывается... И видел змею, / Которая гложет твое сердце...).
3. Я все простил... - вероятно, более ранний вариант стихотворения.

вверх

Начало \ Письма \ Переписка с Н. П. Бегичевой


При использовании материалов собрания просьба соблюдать приличия
© М. А. Выграненко, 2005-2015
Mail: vygranenko@mail.ru; naumpri@gmail.com

Рейтинг@Mail.ru     Яндекс цитирования