Начало \ Написано \ Е. П. Беренштейн

Сокращения

Открытие: 28.07.2014

Обновление: 10.03.2016

Е. П. Беренштейн
"Просветлённая страданьем красота"
Поэтический мир Иннокентия Анненского

 

Источник текста: Беренштейн Е. П. 'Просветлённая страданием красота'. Поэтический мир Иннокентия Анненского // Литература в школе. 1992. ? 3-4. С. 14-22.

Ефим Павлович Беренштейн - кандидат филологических наук, доцент кафедры философии и теории культуры Тверского ГУ, поэт, переводчик, журналист. Участник и докладчик юбилейной конференции 2015 г. (ИРЛИ РАН, СПб.).
Фото: "Фан клуб Беренштейн", http://vk.com/club20383100

14

А тот, кого учителем считаю,
Как тень прошел и тени не оставил,
Весь яд впитал, всю эту одурь выпил,
И славы ждал, и славы не дождался,
Кто был предвестьем, предзнаменованьем
Всего, что с нами после совершилось,
Всех пожалел, во всех вдохнул томленье -
И задохнулся...

Это стихи Ахматовой. Удивительные по глубине и смысловой емкости стихи. Они о поэте. Об одном из самых пленительных и загадочных русских поэтов начала века. Необъяснимая, заразительная прелесть его стихов, их пронзительная задушевность и доверительность, мучительное и непрестанное искание Красоты в серых дебрях безликой обыденности, проникновенная любовь к миру, к людям, какая-то всечеловеческая отзывчивость души, в которой все беды и страдания мира зажигали неугасимый пламень неумолчной совести... Это Иннокентий Анненский.

Странен жребий 'одинокой музы' этого 'последнего из царскосельских лебедей', как с некоторой долей претенциозности писал Гумилев. Поэт - всегда особая судьба. А у Анненского - ирония не без горечи: 'И был бы, верно, я поэт, / Когда бы выдумал себя'. Так какой же он, этот невыдуманный поэт?

В памяти современников он остался таковым: сух до надменности, прям до какой-то одеревенелости, безукоризненно причесан и одет, замкнут, непроницаем. 'Иннокентий Федорович, почитайте стихи...' И тогда совершается чудо. Тонкими, изящными пальцами поэт открывает заветную шкатулку из кипарисового дерева, достает исписанные угловатым, нервным почерком листы...

О, в сумрак отступающие вещи
И еле слышные духи,
И этот голос, нежный и зловещий,
Уже читающий стихи!

И лишь слабый шелест листов, легко выскользающих из рук и опадающих на пол, как лепестки увядающих лилий..:

'Старая шарманка'
Приводится полный текст стихотворения
 

15

Шкатулке с исписанными листами суждено было стать 'Кипарисовым ларцом' - книгой стихов, равную которой по красоте, совершенству и силе воздействия на сердца и умы, трудно сыскать в русской поэзии начала ХХ века. Поэт, беззвучно ронявший листы со стихами, не увидит их собранными под обложкой этой книги... 'Разметанные листы' - так назван завершающий раздел 'Кипарисового ларца'... Читаешь Анненского - и чудится: все длится, длится этот уже мистический листопад, в котором и боль утраты, и тоска неизбежности, и мимолетные отблески неуловимой красоты, и тоска бытия, и пронзительная любовь к жизни - томительной и краткой, но прекрасной, неизменно прекрасной:

'Листы'
Приводится полный текст стихотворения

Боже, каким безысходно печальным может показаться этот поэт! Певцом тоски, отчаяния и смерти именовали его иные критики. Так ли это? Это ли 'сокрытый двигатель его', говоря словами Блока? Чтобы ответить, нам предстоит вступить в тот уникальный художественный мир, имя которому - поэзия Иннокентия Анненского, открыть 'книгу чудную',

...где с каждою страницей
Галлюцинации таинственного свиты
Где полон сад луной и небылицей,
Где клен бумажные заворожил листы...


А жребий Анненского воистину странен: он жил 'среди людей, которые не слышат', и лишь после смерти ворвался в русскую поэзию... По-своему знаменательно то, что скудны сведения из его биографии, которая, впрочем, и небогата внешними событиями. Но, как зерно дает всходы, Анненский, уйдя из жизни, возродился в своей поэзии, напитавшей своей животворностью последующие поколения русских поэтов. 'И если бы он так рано не умер, мог бы видеть свои ливни, хлещущие на страницах книг Б. Пастернака, свое полузаумное 'Деду Лиду ладили...' у Хлебникова, своего раешника (шарики) у Маяковского и т. д. Я не хочу сказать этим, что все подражали ему. Но он шел одновременно по стольким дорогам! Он нес в себе столько нового, что все новаторы оказывались ему сродни...'1. Это снова Ахматова, которая и сама, 'забыв обо всем на свете', читала 'Кипарисовый ларец'. А Мандельштам... А Гумилев...

С. Городецкий, еще один акмеист, в 1913 году упрекал символистов в том, Что они 'проглядели' Анненского, и это близко к истине, хотя именно Брюсов и Блок первыми отозвались на единственную прижизненную книгу стихов Анненского 'Тихие песни', тонкую и невзрачную на вид, однако исполненную подлинного поэтического совершенства. Да и Вячеслав Иванов, незадолго до смерти Анненского познакомившись с ним, был поражен его эрудицией, талантом и глубиной мысли.

Было бы наивным посмертную славу Анненского принимать как должное воздаяние его таланту. Акмеисты, обожествлявшие поэта, создали из него своего рода миф как о предтече, тем самым, не желая того, принизив и сузив его самобытность. И возможно, с их легкой руки (конечно же, помимо их воли) до сего дня докатилась тенденция обыденного восприятия Анненского как поэта, 'переходного' от символизма к акмеизму, а посему - второстепенного, этакого 'побежденного учителя'.

Но нет, не втискивается Анненский в рамки такого определения. Более того, его талант и удивляет своей уникальностью - и уединенностью. Практически невозможно заковать его в цепи какого-либо из многочисленных 'измов' начала века. А поэтический генезис Анненского? Истоки его дара критики и собратья по перу обнаруживали в творениях таких разнородных художников, что диву даешься: здесь и Еврипид, и Малларме, и Тютчев, и Леконт де Лиль, Пушкин, Достоевский и чуть ли не Я. Полонский... Как тут не привести слова одного из наиболее прозорливых и глубоких критиков - О. Мандельштама: 'Неспособность Анненского служить каким бы то ни было влияниям, быть посредником, переводчиком, прямо поразительна. Оригинальнейшей хваткой он когтил чужое и еще в воздухе, на большой высоте, надменно выпускал из когтей добычу, позволяя ей упасть самой'2.

Так кто же он? Каков же он, этот поэт, названный 'полу-эллином, полу-французом', узнаваемый даже в своих поэтических переводах? Даже сын поэта Валентин, писавший под псевдонимом 'Кривич', свидетельствует: 'Для меня лично всегда в отце соединялось несколько совершенно разных людей'.3 Нельзя не привести слова еще одного младшего современника Анненского, М. Волошина, поскольку в них звучит неподдельное удивление и восхищение несводимостью Анненского к узкой характеристике: 'Но можно ли было догадаться о том, что этот окружной инспектор и директор гимназии, этот поэт-модернист, этот критик, заинтересованный ритмами Бальмонта, этот знаток французской литературы, ...этот переводчик Эврипида - все одно и то же лицо?'4

Итак - 54 года жизни (1855-1909). Педагогическая работа. Полный перевод Еврипида, не превзойденный до сей поры. Поразительное своеобразие и глубокие очерки двух 'Книг отражений'. И все-таки главное - стихи.

Когда обращаешься к биографии И. Ф. Анненского, то в первую очередь удивляешься тому,

16

каким образом из него мог получиться поэт-символист. Вроде бы и воспитание, и круг общения препятствовали этому. Отец будущего поэта - небогатый дворянин, Федор Николаевич Анненский, до конца своих дней находился на государственной службе. В Омске, где 20 августа 1855 года родился Иннокентий Анненский, его отец служил в Главном управлении Западной Сибири, а через пять лет семья переехала в Петербург, который станет для поэта настоящей духовной родиной. Огромную роль в образовании и воспитании Анненского сыграл его брат, Николай Федорович, известный экономист и общественный деятель. Он со своей женой Александрой Никитичной, известной в свое время детской писательницей (кстати, она была родной сестрой знаменитого революционера-народника П. Н. Ткачева), стали, по существу, вторыми родителями Иннокентия Анненского. Несмотря на разницу в возрасте (Николай Федорович был на 12 лет старше), братья пронесли нежнейшие дружеские отношения через всю жизнь И. Анненский с благодарностью писал в автобиографии, что всецело обязан своим 'интеллигентным бытием' брату к его семье5. Однако рано пробудившаяся любовь младшего брата к античности, да и вообще к поэзии была чужда Николаю Федоровичу, и он демонстративно не проявлял интереса к этой стороне жизни брата. Интересы старшего брата и его семьи в области литературы были весьма традиционны для людей их поколения - шестидесятников. Кстати, ближайшим другом Николая Федоровича был В. Г. Короленко. И вот характерное свидетельство. Дальняя родственница и близкий драг И. Анненского Т. А. Богданович пишет: 'Мы часто разговаривали с ними (Николаем Федоровичем и Александрой Никитичной.- Е. Б.) и Владимиром Галактионовичем об Иннокентии Федоровиче, и я хорошо знала, что им не только чужда, но даже враждебна - самое дорогое для него - его поэзия'6. Как видим, среди родных, глубоко любимых людей Анненский-поэт оказывался 'белой вороной', и это отчуждение с годами усиливалось.

Окончив в 1879 году историко-филологический факультет Петербургского университета, Иннокентий Анненский избирает для себя педагогическое поприще. Он преподает древние языки и античную литературу сначала в одной из петербургских гимназий, затем перебирается в Киев, а с 1896 по 1906 год он - директор Николаевской мужской гимназии в Царском Селе. Последние три года Анненский занимает должность инспектора Санкт-Петербургского учебного округа (что-то вроде начальника областного управления народного образования). Положа руку на сердце, как-то не очень вяжется довольно благополучная учительская и чиновничья карьера с изысканным стихотворчеством. Но соединение несоединимого мы встречаем у Анненского на каждом шагу. Он всю жизнь отдал педагогической деятельности - и тяготился ею. Уже в 1889 году в 'Кратком критико-биографическом словаре русских писателей' появляется статья о нем как о филологе, - а он всегда жаждал признания как поэт. Его любили ученики и недолюбливали коллеги. Он не желал 'чиновничьей' карьеры, однако она, в общем-то, состоялась... Лишь в последние месяцы жизни Анненский вошел в литературные круги Петербурга, тесно сблизился с молодыми поэтами (Гумилев, Волошин, С. Маковский и др.), стал одним из 'крестных отцов' журнала 'Аполлон'... И умер не чиновником, но поэтом: за десять дней до смерти было удовлетворено его прошение об отставке.

Каким он был учителем? Об этом мы можем судить по восторженным воспоминаниям его учеников, среди которых был и Николай Гумилев, написавший стихи 'Памяти Иннокентия Анненского', уже цитированные нами, важные не только как поэтический, но и как человеческий документ. Но как обойти вклад Анненского в педагогику, вклад, еще ждущий своего 'второго рождения'! Он ставит с гимназистами трагедию Еврипида 'Рес', впервые переведенную им на русский язык. В 1899 году он - один из организаторов Пушкинских торжеств в Царском Селе (надписи на пьедестале памятника Пушкину, и сейчас красующиеся там, выбраны именно Анненским!). В статьях 'Образовательное значение родного языка', 'Педагогические письма' (цикл из трех статей) Анненский предстает как педагог-теоретик, отстаивавший первостепенность духовно-гуманитарного образования в гимназии, формирующего нравственно-эстетические, а посему подлинно гуманистические ценности в душах учеников. Ряд его статей, посвященных 'второстепенным' русским поэтам ('Ап. Майков и педагогическое значение его поэзии', статьи о Я. П. Полонском и А. К. Толстом с подобными же заглавиями), демонстрирует органическое сочетание прекрасного владения школьной методикой с истинной влюбленностью в поэзию и профессионализмом литературоведа. Эти статьи актуальны и сегодня, более того - они задают чуть ли не идеальный эстетико-педагогический уровень. Не меньший интерес и важность для нас представляют речи Анненского, посвященные русским писателям, с которыми он обращался к гимназистам старших классов ('О формах фантастического у Гоголя', 'Художественный идеализм Гоголя', 'Речь о Достоевском', 'Об эстетическом отношении Лермонтова к природе', 'Пушкин и Царское Село' и др.). Анненский здесь поднимает существеннейшие вопросы творчества русских классиков, и не знаешь, чему поражаться больше: либо той филологической глубине и самобытности, которая не устарела и для сегодняшнего литературоведения, либо тому, как поэт умеет донести эту глубину и серьезность - до учеников, гимназистов! Ни примитивизации, заигрывания с младшими, но причащение их к святыням национального духа. 'Эстетическое изучение поэзии', - на этом настаивал Анненский, это его главный педагогический принцип. И значение - как мы бы сейчас сказали - средней школы здесь трудно переоценить: 'На школе лежит долг хранить и поддерживать память о родных поэтах, - говорит в речи о Лермонтове Анненский. - Неблагодарность есть недостаток самосознания'7.

Его собственное эстетическое кредо отчетливо заучит в педагогических сочинениях. Удивительный учитель! - для него дидактика в ее назидательнo-начетническом смысле была отвратительна. Он учил видеть прекрасное в искусстве, любить его и наслаждаться им, извлекать из этого чистого эстетического наслаждения, просветляющего душу, богатейшую пищу для сердца и ума. Здесь педагогика встречается с поэзией у Анненского. Это было так необычно для школы, что вызвало насто-

17

роженность среди коллег. А повышение Анненского по службе в 1906 году было вызвано его 'опасным' влиянием на гимназистов: веди директор Царскосельской гимназии неоднократно выступал в защиту старшеклассников и учителей, принимавших участие в революционных событиях. О нет, Анненский не был революционером. Он был поэтом, а значит - голосом совести, гуманизма и справедливости.

Еще одна загадка Анненского: как случилось, что он, будучи отчужден от широких литературных кругов, имея достаточно специфический круг общения, стал поэтом далеко не периферийного значения, вобрав в свое творчество поэтико-эстетические тенденции времени? Анненский стал поэтом-символистом, но его символизм невозможно свести к следованию французским образцам или подверстать к эстетико-художественным манифестам и установкам различных групп в русском символизме. Уединенность Анненского была трагична, но и способствовала формированию совершенно самобытного творческого метода. Его богатейшая эрудиция и филологическая культура, его влюбленность в просветляющую силу и красоту искусства легли в основу художественного мира, сотворенного поэтом на рубеже ХIХ-ХХ веков. Когда мы смотрим на творческую эволюцию Анненского, то становится очевидно, что лирика явилась для него венцом, прекраснейшим завершением его творческого восхождения от филолого-педагогического и литературно-критического творчества к поэзии. Это тоже так необычно! Ведь привыкли к тому, что поэзия - дитя юности!.. Правда, в юности, в 1870-1889-е годы Анненский сочинял восторженно-романтические стихи и даже поэмы, однако в них не то что трудно - невозможно угадать будущего автора 'Кипарисового ларца' - так беспомощны во всех отношениях эти его ранние опыты. К ним позднее с иронией относился и сам поэт, называя 'стишонками'.

Если для величайшего русского гения Царское Село стало началом его творческого взлета, то для Анненского - завершением... Вот что пишет его сын: '...Царское Село, этот последний и, собственно говоря, тоже недолгий - всего 13 лет - этап недолгой жизни отца, является главнейшим урочищем творческой его деятельности. Именно здесь выкристаллизовался 'Иннокентий Анненский'...'8 И как это характерно для нашего необычного поэта: стихи того самого подлинного 'Иннокентия Анненского' почти не поддаются точной датировке - они шли единым потоком, демонстрируя целостность, единство его поэтического мира, и было бы несправедливо говорить об эволюционном росте Анненского от сборника 'Тихие песни', вышедшего в 1904 году, к 'Кипарисовому ларцу', который увидел свет сразу после смерти поэта. Стихи обеих книг, как и третьего, уже посмертного сборника, собранного сыном поэта, писались этот царскосельский период.

Но эти 13 лет важны не только как факт биографии поэта. Его творения этого периода оказали огромное воздействие на русскую литературу ХХ века. Везде, в каждой области творчества он оказывался первопроходцем, открывателем путей. Грандиозный труд, дело всей его - полный, комментированный перевод Еврипида впервые открыл русскому читателю античного гения, и уже по следу Анненского пошли Ф. Ф. Зелинский, переведший Софокла, Вяч. Иванов, взявшийся за Эсхила, и др. Две 'Книги отражений', вышедшие в свет - первая в 1906, вторая в 1909 году - и так поразившие русскую читательскую аудиторию, впервые в нашей литературе явили собою не столько сборники литературной критики, сколько образцы глубоко субъективной лирической прозы, где очерки-'отражения' образуют органичное смысловое единство, заключая в себе эстетическое мировоззрение Анненского. Субъективно-лирическая критика Блока, Бальмонта, Волошина и других имеет своим несомненным и ближайшим источником 'Книги отражений' Анненского. Нельзя обойти стороной и драматургию Анненского, поскольку в своих четырех оригинальных трагедиях ('Меланиппа-философ', 'Царь Иксион', 'Лаодамия', 'Фамира-кифаред') Анненскго также впервые возрождает чрезвычайно богатую традицию художественного переосмысления античного мифа в ХХ веке. И конечно, лирика - необычная, свежая, самобытная. Знаменательно, что в своих сдержанно-благосклонных рецензиях на 'Тихие песни', вышедшие под сомнительно-претенциозным псевдонимом 'Ник. Т-о', и Брюсов, и Блок отнеслись к еще неизвестному им автору как к начинающему юному таланту. За плечами 'юноши' была достаточно устойчивая известность в филологических и педагогических кругах и 49 лет жизни...

'Тихие песни' были для Анненского своего рода 'пробным камнем'. Все задушевные помыслы он вкладывал в сотворение 'Кипарисового ларца'. Поэт скрупулезно конструировал книгу, компоновал ее циклы и разделы, отдавая себе отчет в том, какую роль она должна сыграть в его собственной поэтической судьбе. Книга вышла в свет сразу после смерти Анненского, и в ней воскрес поэт, явив миру свою душу живую...

И вот что еще важно. При всей многоликости творчество Анненского являет собою монолитную цельность, внутреннюю завершенность мировоззрения, эстетики, системы ценностей, поэтического стиля. Если, скажем, творческий рост Блока (и не его одного) со всей очевидностью прослеживается от книги к книге, то Анненский царскосельского периода сводит воедино свои творческие искания. Это блистательный, хотя и трагический итог. Его недолгая жизнь - состоялась.

...Удивительное 'кольцо' истории: великий ХIХ век русской поэзии начался царскосельской юностью и завершился царскосельской зрелостью.

'Из всех символистов Анненский (кроме Блока) и сейчас самый живой и актуальный'9. Так писала Л. Я. Гинзбург, замечательный наш литературовед. Сам Блок недвусмысленно выразил свое отношение к поэзии Анненского:. 'Невероятная близость переживаний, объясняющая мне многое о самом себе'10. Каким волшебным даром погружения в глубины душевной жизни надо было обладать, чтобы вызвать такой отклик у великого собрата по перу!

Эстетизм - слово, наиболее часто употребляемое для характеристики творчества Анненского. Впрочем, и он сам настаивал на своем 'эстетизме' и оправдывал это понятие. Эстетизм для Анненского - не реанимация теории 'искусства для искусства', о которой сам поэт писал, что это 'дав-

18

но и всеми покинутая глупость'11; это взгляд на мир с позиций искусства, оценка его эстетическими критериями прекрасного-безобразного, которые, в свою очередь, вбирают в себя критерии нравственные, педагогические, интеллектуальные и т. д. Красота для Анненского - синтез всех духовных начал. Понятие красоты у него многозначно: красота в искусстве - это средство преодолеть ужас и безобразие действительности, но это и цель творчества: искания красоты есть путь оправдания действительности, которая сама по себе далека от идеала. Красота, заключая в себе истину и добро, объединяет людей в их общей сопричастности идеалу, просветляет душу, дает надежду. Красота - это 'обещание счастья'12, - цитирует Анненский Стендаля, вкладывая в эти слова подлинно гуманистический смысл. Излюбленным словом Анненскоro становится слово-символ 'просветительность', в которое поэт вкладывает глубокий смысл: 'Просветленность - это как бы символ победы духа над миром и я над не-я, и созерцающий произведение искусства, участвуя в торжестве художника, минутно живет его радостью'13. Открытость миру, противостояние мраку действительности и страху перед жестокостью жизни - в этом состоит просветляющая сила красоты.

Анненский, как мы говорили, особняком стоит в русском символизме, при всем том, что в его творчестве обнаруживаются заметные переклички, а скорее - точки пересечения с К. Бальмонтом, Ф. Сологубом, Вяч. Ивановым и, конечно, с Блоком. Символизм Анненского лишен мистического флера и склонности к абстракции. Вяч. Иванов, назвав творческий метод Анненскоro 'ассоциативным символизмом'14, подчеркивал глубоко субъективный подход поэта к осмыслению действительности, как бы распадающейся на отдельные вещи и явления, которые рождают утонченную гамму отзвуков в душе поэта. Л. Я. Гинзбург именует его творческий метод 'психологическим символизмом', обосновывая 'конструктивный' для Анненского характер 'связи между душевными процессами и явлениями внешнем мира'15.

Символизм в искусстве - всегда стремление к предельной смысловой концентрации, когда художественный образ, оставаясь собою, вбирает в себя широкий спектр значений. Символизм Анненского отличается предметностью образов-символов. Для поэта образы, данные 'миром вещей', отражают внутреннее состояние лирического героя, аккумулируют мысли и чувства поэта. При этом они являются не только знаками душевной жизни, но и соотносятся с извечными ценностями (жизнь, любовь, счастье, свобода и т. д.). У Анненского 'опредмечиваются' даже отвлеченные понятия: тоска, скука, мечта, любовь и др. Отсюда становится понятным, какую огромную роль в его поэзии играют ключевые символы, 'слова-острия', 'слова-звезды', как именовал их Блок, начиная с очень важных в художественном мировоззрении Анненского понятий - я и не-я.

Что имеет в виду поэт под этими словами? Человек и мир в их сцепленности, неразрывной близости - и чуждости друг другу, причем, что важно, не абстрактный, какой-то человек, но именно я, и в этом коротком слове для Анненского сливается его личное, частное существование с жизнью каждого:

В раздельной четкости лучей
И в чадной слитности видений
Всегда над нами - власть вещей
С ее триадой измерений.

И грани ль ширишь бытия
Иль формы вымыслом ты множишь,
Но в самом Я от глаз - Не-Я
Ты никуда уйти не можешь...

('Поэту')

Обреченность тут? Или стоицизм? Или спокойная констатация положения вещей?

Одинокий человек во враждебном ему, жестоком - и в то же время близком и любимом мире - вот главная проблема, стержень поэзии И. Анненского. Л. Я. Гинзбург писала: 'Анненский больше всего Анненский там, где ем страдающий человек страдает в прекрасном мире, овладеть которым он не в силах'16.

Но от чего страдает человек? И откуда знает; что мир - прекрасен7 И все-таки, есть ли возможность, надежда 'овладеть' им?

Взаимоотношения человека с миром, считает Анненский, различны. Либо это бесцельное, механическое сосуществование человека и вещей действительности, 'подневольность' человека внешним, враждебным ему силам, либо - свободное слияние с миром, ощущение и осознание полноты жизни, гармонии бытия, свободы, когда,

Откинув докучную маску,
Не чувствуя уз бытия,
В какую волшебную сказку
Вольется свободное я!

('Который?')

Говоря о природе человеческого я в современном мире, поэт пишет в 'Книге отражений': '...Я, которое хотело бы стать целым миром, раствориться, разлиться в нем, я - замученное сознанием безысходного одиночества, неизбежного конца и бесцельного существования... я среди природы, мистически ему близкой и кем-то больно и бесцельно сцепленной с его существованием'17. Человек отчужденный, трагически одинокий, в то же время, считает Анненский, 'жадно ищет впитать в себя этот мир и стать им, делая его собою'18. Слияние - такое слово-символ находит поэт, обозначая им идеальное устремление человека к единству, гармонии, красоте:

'Аметисты'
Приводится полный текст стихотворения

Трагедия одинокого человека, считает Анненский, - в его двойственной природе: душевной и телесной, рабски покорной и творчески свободной. А отсюда и сама действительность, в кото-

19

рой человек живет, предстает перед его взором двойственной: в ее обыденности, бездуховности, враждебности - и в ее сокрытой, но несомненной красоте...

Не мерещится ль вам иногда,
Когда сумерки ходят по дому,
Тут же возле иная среда,
Где живем мы совсем по-другому?

С тенью тень там так мягко слилась,
Там бывает такая минута,
Что лучами незримыми глаз
Мы уходим друг в друга как будто...

('Свечку внесли')

Мир двулик - и страшен, когда оборачивается к человеку своей эмпирической стороной, голой и пошлой обыденностью. 'Ужас неприкрытой действительности' для Анненского - это прежде всего будничность, бессмысленность и бездуховность, в которой человек оказывается смят, порабощен и обезличен. Мир будничный населен у Анненского вещами и предметами, и человеческое существование уподоблено им. Безысходная тема растворенности человека в 'вещном мире' звучит во многих стихотворениях поэта, среди которых - пронзительное по своему лирическому трагизму 'То было на Валлен-Коски': кукла, которую на потеху зрителей швыряют в водопад, становится для поэта символом человеческого удела: быть игрушкой в руках жестоко-равнодушных сил. 'Муки' куклы, 'обиды' куклы - не просто персонификация: о страдальческом жребии человека с болью пишет здесь Анненский, и тем безысходнее звучит стихотворение, что поэт отождествляет, сцепляет свое лирическое я с уделом злосчастной куклы:

И в сердце сознанье глубоко,
Что с ним родился только страх,
Что в мире оно одиноко,
Как старая кукла в волнах...

Предметность художественного мира Анненского - это не акмеистическое любование вещью как таковой. Вещи у него, оставаясь собою, становятся многозначными символами несчастного человеческого существования в бездушном мире (неодушевленном - в самом буквальном смысле). Пассивность, бессловесность, безответность вещи - яркое выражение этого горького жребия. А жалость и сострадание поэта распространяются, конечно же, не столько на шарманку или куклу, будильник или ветку клена - живая, душа поэта скорбит за всех страдающих в мире. Неизбывная совесть поэта движима заветом безмерно любимого им Достоевского: '...Всякий перед всеми за всех виноват'.

'О, мучительный вопрос! Наша совесть... Наша совесть...' С особой силой этот вопрос встает перед поэтом в стихотворении 'Старые эстонки', тема которого навеяна кровавой расправой властей над рабочей демонстрацией в Ревеле (ныне -Таллинн) в 1905 году. Стихи несут красноречивый подзаголовок: 'Из стихов кошмарной совести':

Если ночи тюремны и глухи,
Если сны паутинны и тонки,
Так и знай, что уж близко старухи,
Из-под Ревеля близко эстонки...

Кто они - матери невинно убиенных? Зловещие парки, сучащие и обрезающие нить судьбы? Обретшие человеческий облик непреклонные укоры совести? Да, они - это суд над уютной жизнью, мещанской 'добродетельной' безучастностью, которая вроде бы и неподсудна: 'Сыновей ваших... я ж не казнил их...'

Я, напротив, я очень жалел их,
Прочитав в сердобольных газетах,
Про себя я молился за смелых,
И священник был в ярких глазетах.

Затрясли головами эстонки.
"Ты жалел их... На что ж твоя жалость,
Если пальцы руки твоей тонки,
И ни разу она не сжималась?

Спите крепко, палач с палачихой!
Улыбайтесь друг другу любовней!
Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий,
В целом мире тебя нет виновней!

Совесть для Анненского - сила действенная, борющаяся. А посему искусство, поэзия, имеющие целью нести людям идеалы счастья, гармонии и единства, есть голос совести. В одной дневниковой записи поэт так определял свою жизненную позицию: 'Я должен любить людей, т. е. я должен бороться с их зверством и подлостью всеми силами моего искусства и всеми фибрами существа, это не должно быть доказываемо отдельными пьесами, это должно быть... определителем моей жизни'19.

Покорность - этого слова не желает знать поэзия Иннокентия Анненского. Страданием, мукой наполнено несчастное существование в мире обыденности, чувство обреченности и порой бессилие овладевают поэтом, и его лирика наполняется скорбным и величественным духом трагически мужественного стоицизма. Но ведь - 'петь нельзя, не мучась'. 'Жизнь серьезна и страшна, - записывает поэт в черновике. - В ней должно быть желание освободиться и претворить'20. Освободиться - от того, что сам поэт называет 'обманом бытия', от всей этой 'одури', обезличивающей и подавляющей человека.

Мир будничный, банальный - фатально однообразен и неизменен. Это 'колыбель-темница', где томится человек. Не случайно скука - один из главных атрибутов такого существования. 'О, канун вечных бурней, / Скуки липкое жало!' - восклицает поэт в стихотворении 'Тоска вокзала'. 'Скуки черная зараза', 'Скуки желтый перегар' - такими метафорами обозначает поэт болезненное и уродливое бессмысленное существование. Скука - это очевидность это ежедневность, это однообразие пошлой действительности, превращающееся в истинный ужас.

Скука порождает страх, страх жизни, страх перед ее бессмысленностью, а посему и абсурдом существования человека. Зачем жить в этом мире обыденности,

Где нет ни слез разлуки,
Ни стылости небес,
Где сердце - счетчик муки,
Машинка для чудес...

('Будильник')

Вопрос этот остро и неотвязно встает перед Анненским, но можно ли согласиться с приговором одного из критиков, который свел все ху-

20

дожнические искания поэта к 'смирению эстета перед жизнью'21? Да - отчаянье, да - боль, но где же смирение? Покорному ни к чему биться над такими вопросами. Вот одно из самых трагически безысходных стихотворений поэта - 'Черный силуэт':

Приводится полный текст стихотворения

Даже здесь, в этой бездне отчаянья, блистает иной мир, иная жизнь. Пусть этот мир предстает лишь на миг как мираж, и даже лирический герой в сомнении: 'хочу ль понять...' - но ведь есть просвет в 'мертвом свете', есть прорыв сквозь 'мучительный круг', хотя этот просвет так далек и почти недоступен, что предстает лишь на миг - и как мираж. Однако миг, мгновение, являющее истинную красоту, прорывающее серую пелену обыденности, противостоит у Анненского времени в его однолинейности, неизбежном и роковом течении. Время - как бег стрелок по циферблату (стихотворения 'Будильник', 'Стальная цикада', 'Тоска маятника' и др.) - символизирует замкнутое и безысходное 'кольцо существования', имеющее для человека лишь один исход... Жизнь, двигаясь по кругу, стирается, изнашивается, и сам процесс такой беспросветной жизни осмысливается Анненским как умирание ('Листы', 'Август', 'Кулачишка', 'Умирание' и др.). Да, тему смерти в поэзии Анненского обойти невозможно - столь значительна она в его творчестве. Смерть для Анненского не загробная мгла и не мистически загадочное потустороннее бытие - она есть наиболее полное воплощение бессмыслицы и абсурда существовання в бездуховном мире. Смерть - это Скука с большой буквы, это голая реальность, 'весь этот ужас тела'. Смерть изображается Анненским сугубо прозаично, в 'обстании' (слово А. Белого) избыточного ряда приземленных бытовых реалий ('У гроба', 'Перед панихидой', 'Баллада', 'Зимний сон' и др.).

Лирические переживания поэта наполнены тоскою. Да ведь тоска - не скука: это томление, жажда несбыточного, устремленность души за пределы обыденности. Анненской слишком любит жизнь и жаждет воплощения идеальных ценностей здесь и сейчас, а не где-то и когда-то (кстати, за аморфную мечтательность Анненский недолюбливал своего младшего современника Чехова с его героями). Тоска - это слово очень знаменательно в поэзии Анненского, не случайно поэт часто выносит его в заглавия стихотворений и циклов. Тоска - мучительна, но ведь и мука, считает поэт, - неизбежное следствие прорыва сквозь коросту обыденщины. Потому и 'петь нельзя не мучась', потому и 'покой наш только в муке'... Анненский так формулирует свое поэтическое кредо в одной из статей: 'Отрицательная, болезненная сила муки уравновешивается в поэзии силою красоты, в которой заключена возможность счастья'22. Это чрезвычайно важная для Анненского мысль: мука не нейтрализуется, не уничтожается, а как бы просветляется, перестает быть бесцельной; а красота, уже не будучи холодно отчужденной, обретает живое человеческое тепло, исполняется состраданием, становится действенной силой. Лишь эта неразрывность красоты и муки, считает Анненский, может стать условием подлинного, полноценного искусства, да и не только искусства, а самой жизни. Один из лирических шедевров 'Кипарисового ларца' назван 'Мучительный сонет', где идея прорыва сквозь муку к идеалу звучит пленительно и мощно:

Приводится полный текст стихотворения

Еще один оконченный день... Пустой, назойливый, как гуденье насекомых... А обманы - их рождает сердце, не желая мириться с постылой очевидностью. Обманы - они остаются в сердце; как образы иного, исполненного страсти и красоты существования. Обманы - но ведь именно в них доподлинная и высокая истина, смысл и ценность человеческой жизни! В символе огня поэт сливает все эти высочайшие мгновения просветленного бытия, и миг подлинного его воплощения, торжества мечты над будничным однообразием становится смыслом, целью и оправданием жизни. Опять 'миражный рай'? Но ведь именно ради него и стоит жить! Да и 'миражный' ли?

Мечта - вот то слово, которое находит Анненский, чтобы обозначить прорыв к идеалу, освобождение от 'докучных' 'уз бытия', обретение полноты существования. Поэт смотрит на жизни трезво, и потому понятно его едко-ироничное отношение к пассивному мечтательству как бегству от жизни, страху перед ней, о чем он пишет в статье 'Мечтатели и избранник'23. Но мечта как прямое проявление духовно-творческого начала личности есть дерзание. Потому и поэзия, противостоящая обыденности, 'возникает из мечтательного общения с жизнью'24. 'Победы мечты' - в преображении мира, не случайно среди метафор, относящихся к миру, одухотворенному мечтой, - слова: чара, сказка, небылица ('Первый фортепьянный сонет', 'На воде', 'Январская сказка' и др.).

Скажите, что сталось со мной?
Что сердце так жарко забилось?

21

Какое безумье волной
Сквозь камень привычки пробилось?

Так начинается стихотворение 'Бабочка газа'... Безумье, бред - эти слова-символы наполнены у Анненского патетико-романтическим содержанием воплощения мечты, победы над прозаической действительностью. Поэзия Анненского становится поистине страстной, предельно эмоциональной, и в этом восторженном гимне вдохновенному безумию - живая душа его лирики. С какой пронзительной силой звучит тема безумия страсти, прорывающем тьму и уныние, в одном из прекраснейших стихотворений Анненского 'Смычок и струны':

Приводится полный текст стихотворения

Что побеждает страсть или страдание, музыка или мука? Нелепый вопрос, когда пусть на миг, но происходит слияние в едином счастливом порыве. Восторг и трагизм, полнота освобождения и безысходность волшебно сливаются в этих чудных стихах. Как узнаваемы здесь мысль Анненского, его неподражаемый почерк! Вроде бы в этих стихах речь идет о вещах: скрипка... смычок... И здесь вещи покорны чужой воле: 'кто-то взял кто-то слил их...' Но сам восторг слияния дает не иллюзию, не мираж, но истинную полноту жизни, где боль и радость - неразрывны. И пускай 'черный бархат постели' ассоциативно отсылает нас к мрачному исходу - стихотворение пламенеет жизнеутверждающим упоением.

Страсть в поэзии Анненского и есть безраздельное осуществление мечты. Редко встретишь даже в великой русской поэзии такое буквально экстатическое напряжение страсти, как в лирике Анненского. Это взрыв, буря, восторг, озвученные потрясающими по красоте стихами. Стоит раскрыть такие стихи, как 'Тгäumerei', 'Дальние руки', 'Струя резеды в темном вагоне', 'Прерывистые строки', чтобы испытать наслаждение драматичной и одухотворенной эротикой поэта в ее подлинном возвышенном смысле.

Анненский всегда помнит, что даже этимологически слова 'страсть' и 'страдание' близки. Отсюда не случаен у него и горестный мотив утраты, 'эпилога' страсти.

Кончилась яркая чара,
Сердце очнулось пустым:
В сердце, как после пожара,
Ходит удушливый дым...

Это строки из стихотворения с многозначительным названием 'Пробуждение', где звучит тема невозвратимости, однократности ушедшего счастья. Но мужественный стоицизм этого стихотворения не отвергает, а, напротив, - подчеркивает мощную, а потому испепеляющую силу страсти, охватывающей все существо человека, который оказывается одновременно жрецом и 'огненной жертвой' на алтаре идеала гармонии и счастья.

Именно страсть в ее абсолютности, сжигая в своем горниле человека, рождает красоту, уже не подвластную тлению. Недаром тема искания красоты, столь постоянная у Анненского, так накрепко связано с темой страсти и муки:

Из разбитого фиала
Всюду в мире разлита
Или мука идеала,
Или муки красота...

('Не могу понять, не знаю...')

В мире обыденности нет места красоте, она здесь бессмысленна, нелепа, эта 'смешная и лишняя Краса'. Однако в поэтическом сознании Анненского романтическое противостояние пошлости и мечты находит свое разрешение в утверждении несомненности и вечности, объективности и реальности мира идеального, воплощенного в Красоте, хотя из постылой будничности этот мир не виден. Стихотворение 'О нет, не стан...' поэт завершает строками:

Оставь меня. Мне ложе стелет Скука.
Зачем мне рай, которым грезят все?
А если грязь и низость - только мука
По где-то там сияющей красе...

В муке, как мы видим, нет неизбывности - мукой отзывается в человеческой душе извечная тоска по красоте, не достижимой среди 'грязи и низости'. Красота же, воплощенная в осуществленной мечте, находит в поэзии Анненского свой адекватный символ музыки. В романтико-символической традиции поэт считает музыку высшим проявлением духовности, наиболее мощным устремлением человека к идеалу. Не случайно Анненский пишет о музыке в том же ключе, что и о красоте, соотнося эти понятия с проблемой человеческого счастья: 'Я считаю музыку самым непосредственным и самым чарующим уверением человека в возможности для него счастья, не соразмерного не только с действительностью, но и с самой смелой фантазией'25. Музыкальными темами и образами насыщена лирика Анненского, многие его стихи носят 'музыкальные' заголовки, начиная уже с названия первой поэтической книги: 'Тихие песни'.

Да и сама поэтика Анненского направлена на активизацию внушающего эмоционально-экспрессивного начала - отсюда особое, не объяснимое логически очарование его стиха. Тонкая и изысканная звукопись, прихотливые ритмы, разно-

22

образные повторы создают, как писал об Анненском К. Бальмонт, 'ощущение музыкальности души; он, поэт, достигает музыкального ясновидения в моей душе'26.

То луга ли, скажи, облака ли, вода ль
Околдована желтой луною:
Серебристая гладь, серебристая даль
Надо мной, предо мною, за мною...

Ни о чем не жалеть... Ничего не желать...
Только б маска колдуньи светилась
Да клубком ее сказка катилась
В серебристую даль, на сребристую гладь.

('На воде')

'Я уйду, ни о чем не спросив, / Потому что мой вынулся жребий...' Но никогда не был фаталистом этот поэт, безмерно влюбленный в жизнь. Да и смерть настигла его не 'на постели при нотариусе и враче' (Гумилев), а в самой гуще жизни, посреди ее будничного шума... 30 ноября 1909 года, закончив свои делав Петербурге, Иннокентий Анненский взял извозчика и отправился на Царскосельский (ныне - Витебский) вокзал, чтобы ехать домой вечерним поездом. Он умер внезапно на ступеньках вокзала от сердечного паралича. Его поезд ушел... - и мчится в Царское Село, к ключам российской Ипокрены. Потому что маршрут. Царское Село - Петербург - Вселенная, заданный от Бога путь следования русской поэзии.

Моей мечты бесследно минет день...
Как знать? А вдруг с душой, подвижней моря,
Другой поэт ее полюбит тень
В нетронуто-торжественном уборе...

Полюбит, и узнает, и поймет,
И, увидав, иго тень проснулась, дышит, -
Благословит немой ее полет
Среди людей, которые не слышат...

А мы - слышим?..

Примечания

1. Ахматова А. А. Соч.: В 2 т. М., 1987. Т. 2. С. 202.
2. Мандельштам О. Э. Соч.: В 2 т. - М., 1990. - Т. 2. С. 180-181.
3. ПК. С. 109.
4. Волошин М. Лики творчества. Л., 1988. С. 521.
5. Анненский И. Ф. Книги отражений. М. 1979. С. 495.
6. ПК. С. 83.
7. Анненский И. Ф. Книги отражений. С. 242.
8. ПК. С. 108.
9. Гинзбург Л. Я. О старом и новом. Л., 1982. С. 31.
10. Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1963. Т. 8. С. 309.
11. Анненский И. Ф. Книги отражений. С. 238.
12. Там же. С. 129.
13. Там же. С. 14.
14. Иванов В. И. Борозды и межи. М., 1916. С. 291.
15. Гинзбург Л. Я. О лирике. Л., 1974. С. 313-314.
16. Там же. С. 317.
17. Анненский И. Ф. Книги отражений. С. 102.
18. Там же. - С. 206.
19. ЦГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 203.
20. Там же. Ед. хр. 202.
21. Пунин Н. Проблема жизни в поэзии Анненского // Аполлон. 1914. ? 10. С. 48.
22. Анненский И. Ф. Книги отражений. С. 130-131.
23. Там же. С. 124.
24. Там же. С. 129.
25. Там же. С. 63.
26. Бальмонт К. Д. Поэт внутренней музыки / Утро России. 1916. ? 337. 3 дек. С. 7.

вверх

Начало \ Написано \ Е. П. Беренштейн

Сокращения


При использовании материалов собрания просьба соблюдать приличия
© М. А. Выграненко, 2005-2016

Mail: vygranenko@mail.ru; naumpri@gmail.com

Рейтинг@Mail.ru     Яндекс цитирования